Эй, старик! чего у плуга

Ты стоишь, глядишь в мечты?

Принимай меня, как друга:

Землепашец я, как ты!

Мы, быть может, не допашем

Нивы в этот летний зной,

Но зато уже попляшем —

Ай-люли!— вдвоем с тобой!

Дай мне руку! понемногу

Расходись! пускайся в пляс!

Жизнь — работал; час — в дорогу!

Прямо в ад!— ловите нас!

Здравствуй, друг! Ты горд нарядом,

Шляпы ты загнул края.

Не пойти ль с тобой мне рядом?

Как и ты, любовник я!

Разве счастье только в ласке,

Только в том, чтоб обнимать?

Эй! доверься бодрой пляске,

Зачинай со мной плясать!

Как с возлюбленной на ложе,

Так в веселье плясовом,

Дух тебе захватит тоже,

И ты рухнешь в ад лицом!

В платье черное одета,

Богу ты посвящена...

Эй, не верь словам обета,

Сочинял их сатана!

Я ведь тоже в черной рясе:

Ты — черница, я — чернец.

Что ж! Поди, в удалом плясе,

Ты со Смертью под венец!

Звон? То к свадьбе зазвонили!

Дай обнять тебя, душа!

В такт завертимся,— к могиле

Приготовленной спеша!

Малый мальчик в люльке малой!

Сердце тронул ты мое!

Мать куда-то запропала?

Я присяду за нее.

Не скажу тебе я сказки,

Той, что шепчет мать, любя.

Я тебя наставлю пляске,

Укачаю я тебя!

Укачаю, закачаю

И от жизни упасу:

Взяв в объятья, прямо к раю

В легкой пляске понесу!

За столом, под балдахином,

Ты пируешь, мой король.

Как пред ленным господином,

Преклониться мне позволь!

Я на тоненькой свирели

Зовы к пляске пропою.

У тебя глаза сомлели?

Ты узнал родню свою?

Встань, король! по тройной зале

Завертись, податель благ!

С трона в гроб — один лишь шаг!

Улица была - как буря. Толпы проходили,

Словно их преследовал неотвратимый Рок.

Мчались омнибусы, кебы и автомобили,

Был неисчерпаем яростный людской поток.

Вывески, вертясь, сверкали переменным оком

С неба, с страшной высоты тридцатых этажей;

В гордый гимн сливались с рокотом колес и скоком

Выкрики газетчиков и щелканье бичей.

Лили свет безжалостный прикованные луны,

Луны, сотворенные владыками естеств.

В этом свете, в этом гуле - души были юны,

Души опьяневших, пьяных городом существ.

2

И внезапно - в эту бурю, в этот адский шепот,

В этот воплотившийся в земные формы бред,-

Ворвался, вонзился чуждый, несозвучный топот,

Заглушая гулы, говор, грохоты карет.

Показался с поворота всадник огнеликий,

Конь летел стремительно и стал с огнем в глазах.

В воздухе еще дрожали - отголоски, крики,

Но мгновенье было - трепет, взоры были - страх!

Был у всадника в руках развитый длинный свиток,

Огненные буквы возвещали имя: Смерть...

Полосами яркими, как пряжей пышных ниток,

В высоте над улицей вдруг разгорелась твердь.

3

И в великом ужасе, скрывая лица,- люди

То бессмысленно взывали: "Горе! с нами бог!",

То, упав на мостовую, бились в общей груде...

Звери морды прятали, в смятенье, между ног.

Только женщина, пришедшая сюда для сбыта

Красоты своей,- в восторге бросилась к коню,

Плача целовала лошадиные копыта,

Руки простирала к огневеющему дню.

Да еще безумный, убежавший из больницы,

Выскочил, растерзанный, пронзительно крича:

"Люди! Вы ль не узнаете божией десницы!

Сгибнет четверть вас - от мора, глада и меча!"

4

Но восторг и ужас длились - краткое мгновенье.

Через миг в толпе смятенной не стоял никто:

Набежало с улиц смежных новое движенье,

Было все обычном светом ярко залито.

И никто не мог ответить, в буре многошумной,

Было ль то виденье свыше или сон пустой.

Только женщина из зал веселья да безумный

Всё стремили руки за исчезнувшей мечтой.

Но и их решительно людские волны смыли,

Как слова ненужные из позабытых строк.

Мчались омнибусы, кебы и автомобили,

Был неисчерпаем яростный людской поток.

В серебряной пыли полуночная влага

Пленяет отдыхом усталые мечты,

И в зыбкой тишине речного саркофага

Отверженный герой не слышит клеветы.

Не проклинай людей! Настанет трепет, стоны

Вновь будут искренни, молитвы горячи,

Заблещут в полутьме священные лучи!

Не плачь и не думай:

Прошедшего - нет!

Приветственным шумом

Врывается свет.

Уснувши, ты умер

Смотри же без думы

На дали небес.

Что вечно - желанно,

Что горько - умрет...

Иди неустанно

Вперед и вперед.

Облегчи нам страдания, боже!

Мы, как звери, вгнездились в пещеры -

Жестко наше гранитное ложе,

Душно нам без лучей и без веры.

Самоцветные камни блистают,

Вдаль уходят колонн вереницы,

Из холодных щелей выползают

Саламандры, ужи и мокрицы.

Наши язвы наполнены гноем,

Наше тело на падаль похоже...

О, простри над могильным покоем

Покрывало последнее, боже!

Свиваются бледные тени,

Видения ночи беззвездной,

И молча над сумрачной бездной

Качаются наши ступени.

Друзья! Мы спустились до края!

Стоим над разверзнутой бездной -

Мы, путники ночи беззвездной,

Искатели смутного рая.

Мы верили нашей дороге,

Мечтались нам отблески рая...

И вот - неподвижны - у края

Стоим мы в стыде и тревоге.

Неверное только движенье,

Хоть шаг по заветной дороге,-

И нет ни стыда, ни тревоги,

И вечно, и вечно паденье!

Качается лестница тише,

Мерцает звезда на мгновенье,

Послышится ль голос спасенья:

Откуда - из бездны иль свыше?

Свершилось. Рок рукой суровой

Приподнял завесу времен.

Пред нами лики жизни новой

Волнуются, как дикий сон.

Покрыв столицы и деревни,

Взвились, бушуя, знамена.

По пажитям Европы древней

Идет последняя война.

И все, о чем с бесплодным жаром

Пугливо спорили века.

Готова разрешить ударом

Ее железная рука.

Но вслушайтесь! В сердцах стесненных

Не голос ли надежд возник?

Призыв племен порабощенных

Врывается в военный крик.

Под топот армий, гром орудий,

Под ньюпоров гудящий лет,

Все то, о чем мы, как о чуде,

Мечтали, может быть, встает.

Так! слишком долго мы коснели

И длили Валтасаров пир!

Пусть, пусть из огненной купели

Преображенным выйдет мир!

Пусть падает в провал кровавый

Строенье шаткое веков,-

В неверном озареньи славы

Грядущий мир да будет нов!

Пусть рушатся былые своды,

Пусть с гулом падают столбы;

Началом мира и свободы

Да будет страшный год борьбы!

Уступами всходят Карпаты

Под ногами тает туман.

Внизу различают солдаты

Древний край - колыбель славян.

Весенним приветом согрета

Так же тихо дремала страна...

На четыре стороны света

Отсюда шли племена.

Шли сербы, чехи, поляки,

Полабы и разная русь.

Скрывалась отчизна во мраке,

Но каждый шептал: "Я вернусь!"

Не встречался с братьями брат,

И вот, под грохот победы,

Мы снова на склонах Карпат.

Вздохни же ожиданным мигом,

Друзей возвращенных встречай,

Так долго под вражеским игом,

Словно раб, томившийся край.

Засветился день возвращенья,

Здесь поставьте стяг единенья

Нашедших друг друга славян!

Будь меж святынь в веках помянута

Ты, ныне льющаяся кровь!

Рукой властительной протянута

Нам чаша испытаний вновь.

Она не скоро опорожнится,

Струясь потоком с высоты...

И вот - в руках врагов заложница,

Сирена польская, и ты!

Так что ж! с лицом первосвященников

Спокойно жертву принесем!

Оплакивать не время пленников,

Ряды оставшихся сомкнем.

Одно: идти должны до края мы,

Все претерпев, не ослабеть.

День торжества, день, нами чаемый,

Когда-то должен заблестеть.

И пусть над Бугом - каски прусские;

Он от того чужим не стал;

И будем мы все те же русские,

Уйдя за Волгу, за Урал.

Под Нарвами, под Аустерлицами

Учились мы Бородину.

Нет, мало овладеть столицами,

Чтоб кончить Русскую войну!

Умершим мир! Пусть спят в покое

В немой и черной тишине.

Над нами солнце золотое,

Пред нами волны - все в огне.

Умершим мир! Их память свято

В глубинах сердца сохраним.

Но дали манят, как когда-то,

В свой лиловато-нежный дым.

Умершим мир! Они сгорели,

Им поцелуй спалил уста.

Так пусть и нас к такой же цели

Ведет безумная мечта!

Умершим мир! Но да не встанет

Пред нами горестная тень!

Что было, да не отуманит

Теперь воспламененный день!

Умершим мир! Но мы, мы дышим,

Пока по жилам бьется кровь,

Мы все призывы жизни слышим

И твой священный зов, Любовь!

Умершим мир! И нас не минет

Последний, беспощадный час,

Но здесь, пока наш взгляд не стынет,

Глаза пусть ищут милых глаз!

Опять я - бродяга бездомный,

И груди так вольно дышать.

Куда ты, мой дух неуемный,

К каким изумленьям опять?

Но он,- он лишь хочет стремиться

Вперед, до последней поры;

И сердцу так сладостно биться

При виде с Замковой Горы.

У ног "стародавняя Вильна",-

Сеть улиц, строений и крыш,

И Вилия ропщет бессильно,

Смущая спокойную тишь.

Но дальше, за кругом холмистым,-

Там буйствует шумно война,

И, кажется, в воздухе чистом

Победная песня слышна.

Внизу же, где липки так зыбко

Дрожат под наитием дня,

Лик Пушкина, с мудрой улыбкой,

Опять поглядит на меня.

Все чаще по улицам Вильно

Мелькает траурный креп.

Жатва войны обильна,

Широк разверзнутый склеп.

Все чаще в темных костелах,

В углу, без сил склонена,

Сидит, в мечтах невеселых

Мать, сестра иль жена.

Война, словно гром небесный,

Потрясает испуганный мир...

Но все дремлет ребенок чудесный,

Вильно патрон - Казимир.

Все тот же, как сон несказанный,

Как сон далеких веков,

Подымет собор святой Анны

Красоту точеных венцов.

И море все той же печали,

Все тех же маленьких бед,

Шумит в еврейском квартале

Под гулы русских побед.

Крестят нас огненной купелью,

Нам проба — голод, холод, тьма,

Жизнь вкруг свистит льдяной метелью,

День к дню жмет горло, как тесьма.

Что ж! Ставка — мир, вселенной судьбы!

Наш век с веками в бой вступил.

Тот враг, кто скажет: “Отдохнуть бы!”

Лжец, кто, дрожа, вздохнет: “Нет сил!”

Кто слаб, в работе грозной гибни!

В прах, в кровь топчи любовь свою!

Чем крепче ветр, тем многозыбней

Понт в пристань пронесет ладью.

В час бури ропот — вопль измены,

Где смерч, там ядра кажут путь.

Стань, как гранит, влей пламя в вены,

Вдвинь сталь пружин, как сердце, в грудь!

Строг выбор: строй, рази — иль падай!

Нам нужен воин, кормчий, страж.

В ком жажда нег, тех нам не надо,

Кто дремлет, медлит — тот не наш!

Гордись, хоть миги жгли б, как плети,

Будь рад, хоть в снах ты изнемог,

Что, в свете молний — мир столетий

Иных ты, смертный, видеть мог!

Ты постиг ли, ты почувствовал ли,

Что, как звезды на заре,

Парки древние присутствовали

В день крестильный, в Октябре?

Нити длинные, свивавшиеся

От Ивана Калиты,

В тьме столетий затерявшиеся,

Были в узел завиты.

И, когда в Москве трагические

Залпы радовали слух,

Были жутки в ней - классические

Силуэты трех старух.

То - народными пирожницами,

То - крестьянками в лаптях,

Пробегали всюду - с ножницами

В дряхлых, скорченных руках.

Их толкали, грубо стискивали,

Им пришлось и брань испить,

Но они в толпе выискивали

Всей народной жизни нить.

И на площади,- мне сказывали,-

Там, где Кремль стоял как цель,

Нить разрезав, цепко связывали

К пряже - свежую кудель:

Чтоб страна, борьбой измученная,

Встать могла, бодра, легка,

И тянулась нить, рассученная

Вновь на долгие века!

Взрывают весенние плуги

Корявую кожу земли,-

Чтоб осенью снежные вьюги

Пустынный простор занесли.

Краснеет лукаво гречиха,

Синеет младенческий лен...

И снова все бело и тихо,

Лишь волки проходят как сон.

Колеблются нивы от гула,

И снова безмолвно Микула

Взрезает им грудь бороздой.

А древние пращуры зорко

Следят за работой сынов,

Ветлой наклоняясь с пригорка,

Туманом вставая с лугов.

И дальше тропой неизбежной,

Сквозь годы и бедствий и смут,

Влечется, суровый, прилежный,

Веками завещанный труд.

В дни отрочества я пророчествам

Весны восторженно внимал:

За первым праздничным подснежником,

Блажен пьянящим одиночеством,

В лесу, еще сыром, блуждал.

Как арка, небо над мятежником

Синело майской глубиной,

И в каждом шорохе и шелесте,

Ступая вольно по валежникам,

Я слышал голос над собой.

Все пело, полно вешней прелести:

“Живи! люби! иди вперед!

Ищи борьбы, душа крылатая,

И, как Самсон из львиной челюсти,

Добудь из грозной жизни — мед!”

И вновь весна, но — сорок пятая...

Все тот же вешний блеск вокруг:

Все так же глубь небес — торжественна;

Все та ж листва, никем не смятая;

Как прежде, свеж и зелен луг!

Весна во всем осталась девственной:

Что для земли десятки лет!

Лишь я принес тоску случайную

На праздник радости естественной,—

Лишь я — иной, под гнетом лет!

Что ж! Пусть не мед, а горечь тайную

Собрал я в чашу бытия!

Сквозь боль души весну приветствую

И на призыв земли ответствую,

Как прежде, светлой песней я!

Была зима; лежали плотно

Снега над взрытостью полей,

Над зыбкой глубиной болотной

Скользили, выводя изгибы,

Полозья ровные саней.

Была зима; и спали рыбы

Под твердым, неподвижным льдом.

И даже вихри не смогли бы,

В зерне замерзшем и холодном,

Жизнь пробудить своим бичом!

Час пробил. Чудом очередным,

Сквозь смерть, о мае вспомнил год.

Над миром белым и бесплодным

Шепнул какой-то нежный голос:

"Опять пришел солнцеворот!"

И под землею, зерна, чуя

Грядущей жизни благодать,

Очнулись, нежась и тоскуя,

И вновь готов безвестный колос

Расти, цвести и умирать!

Солнце летит неизмерной орбитой,

Звезды меняют шеренгами строй...

Что ж, если что-то под солнцем разбито?

Бей, и удары удвой и утрой!

Пал Илион, чтобы славить Гомеру!

Распят Христос, чтобы Данту мечтать!

Правду за вымысел! меру за меру!

Нам ли сказанья веков дочитать!

Дни отбушуют, и станем мы сами

Сказкой, виденьем в провале былом.

Кем же в столетья войдем? голосами

Чьими докатится красный псалом?

Он, нам неведомый, встанет, почует

То, что теперь лишь по душам кочует,

Свет, что за далью полней и видней.

Станут иными узоры Медведиц,

Станет весь мир из машин и из воль...

Все ж из былого, поэт-сердцеведец,

Гимн о былом — твой — восславить позволь!