Густав Майринк, "культовый" австрийский писатель, один из основоположников мистического реализма, по мнению Б. Соколова, оказал большое влияние на творчество Булгакова, прежде всего в романе "Мастер и Маргарита". Как мы увидим дальше, основанием для этого не являются одни лишь аналогии. Затем, предлагаю полистать "Булгаковскую энциклопедию" вместе.

Роман Майринка "Ангел Западного Окна" не переводился на русский язык до 1992 года, поэтому, вероятно, Булгаков был знаком с немецким текстом, а также мог знать о содержании этого произведения от своих друзей - философа и литературоведа П.С. Попова и филолога-германиста Н.Н. Лямина (они в совершенстве владели немецким языком и интересовались современной германской литературой). Главный герой "Ангела Западного Окна" - живущий в ХХ в. барон Мюллер, одновременно выступающий и как видный английский ученый, алхимик и мистик XVI в. сэр Джон Ди (1527-1608), через цепь поколений связанный с бароном. Мюллер - последний представитель рода Глэдхиллов. По стечению обстоятельств он оказывается обладателем рукописей своего далекого предка, пытаясь, подобно адептам алхимии, обрести высшую внеземную и внематериальную истину, в конце концов, сливается с образом предка, начинает ощущать себя Джоном Ди, или, по крайней мере, инкарнацией знаменитого алхимика. В последнем романе Майринка существенную роль играют русские персонажи. Постараемся найти аналогии...

Агентом-провокатором по отношению к Мюллеру выступает старый русский эмигрант антиквар Липотин. Перед Джоном Ди он предстает как посланец русского царя Иоанна Грозного Маске, что означает в переводе с англо-китайского сленга, "пустяк", "ерунда", "нитшево". Липотин подчеркнуто восходит к одному из "бесов" одноименного романа Достоевского - губернскому чиновнику Липутину, человеку уже не молодому, но слывшему большим либералом и атеистом. Липотин у Майринка - это агент богини зла повелительницы черных кошек Исасис Черной и Барлета Грина, возглавлявшего "вороноголовых", стремящийся вырвать душу алхимика у сил света. В "Мастере и Маргарите" роль, сходную с ролью Липотина играет Коровьев-Фагот, тоже генетически восходящий к ряду героев Достоевского.

Слова, вынесенные Булгаковым в качестве эпиграфа к "Мастеру и Маргарите" и представляющие собой диалог гетевских Мефистофеля и Фауста, цитируются (в "мефистофелевской" части) и в "Ангеле Западного Окна". Ими барон Мюллер характеризует Барлета Грина, одного из "недальновидных демонов левой руки", персонажа, по своей роли в романе близкого булгаковскому Воланду. Козни Грина оказываются во благо Мюллеру, помогая ему обрести свою истинную потустороннюю сущность. Воланд же - своеобразный проводник добра посредством злых козней.

Вызываемый Джоном Ди Ангел Западного Окна Иль - это тот же самый Азазил, к которому восходит Азазелло, - демон безводной пустыни, владыка демонов Запада, т.е. страны смерти. Адепт Гарднер-Гертнер, тоже напоминающий Воланда, следующим образом определяет Ангела Западного Окна: "Эхо, ничего больше! И о своем бессмертии он говорил с полным на то правом, ибо никогда не жил, а потому и был бессмертен. Смерть не властна над тем, кто не живет. Все, исходящее от него: знание власть, благословение или проклятие, - исходило от вас, заклинавших его. Он - всего лишь сумма тех вопросов, знаний и магических потенций, которые жили в вас... Сколько еще таких "Ангелов" зреет нам на зеленых нивах, уходящих в бесконечную перспективу Западного окна! Воистину, имя им - легион!"

Если у Майринка Ангел становиться величественным олицетворением демонов самого человеческого сознания, порожденным им фантомом, то Азазелло у Булгакова - лишь один из подручных Воланда, выполняющий палаческие функции. Интересно, что в ранних редакциях "Мастера и Маргариты" Воланд звался Азазелло. Это сближает его с Ангелом Западного Окна. Сатана у Булгакова тоже выступает отражением свойственных людям мыслей, и пороков.

В новом мире, стоящем как над Бытием, так и над Инобытием, барон Мюллер, литератор, нашедший рукописи Джона Ди (или сам их создавший?), мастер, прошедший путем Великого магистерия, хотя и соединяется со своей магической возлюбленной, но полностью лишен возможности заниматься литературой и вообще гуманитарными науками. Данное обстоятельство особо подчеркивается в "Ангеле Западного Окна": "...Вопросами или книжным знанием в магии могущества не обретешь". Отныне местом приложения сил Мюллера-Ди "станет лаборатория: в ней ты сможешь осуществлять то, к чему всю жизнь стремилась душа твоя".

У Булгакова Мастер воссоединяется в потустороннем мире с Маргаритой, обретая последний приют. В отличие от главного героя "Ангела Западного Окна", он не только избавлен от земных забот и награжден покоем и тишиной, но и получает неограниченную возможность именно к литературному творчеству, к усвоению книжного знания. Воланд риторически спрашивает "трижды романтического мастера": "Неужели ж вам не будет приятно писать при свечах гусиным пером?", а Маргарита рисует перед ним соблазнительную перспективу: "Я знаю, что вечером к тебе придут те, кого ты любишь, кем ты интересуешься, и кто тебя не встревожит. Они будут тебе играть, они будут петь тебе, ты увидишь какой свет в комнате, когда горят свечи". Если главный герой Майринка стремиться к созданию Философского Камня, то целью жизни булгаковского Мастера было создание великого романа, творчество в духе романтиков конца XVIII - начала XIX в. Поэтому в последнем приюте он будет писать гусиным пером и наслаждаться книжным знанием, героями любимых книг. Каждому дано по его вере, как и провозглашает у Булгакова Воланд, а у Майринка - Теодор Гертнер. Кстати, имя Теодор, греческое "божий дар", носил доктор Воланд в ранней редакции, так что инфернальные герои обоих писателей пародийно связаны с Богом.

Рукопись барона Мюллера, которая и составляет роман "Ангел Западного Окна", будто бы погибла в огне, но при этом чудесным образом стала достоянием читателей. Точно также из пепла возрождается сожженная Мастером рукопись романа о Понтии Пилате, подтверждая слова Воланда о том, что "рукописи не горят".

Разумеется, Майринк таких слов никогда бы не произнес. Автор "Ангела Западного Окна", искренне убежденный в том, что духовная гармония принципиально недостижима в пределах земного бытия, в последние годы жизни был правоверным приверженцем махаянистской ветви буддизма и в своих романах возможность достижения подобной гармонии в некоем "третьем мире", за границей как бытия, так и инобытия. Для Булгакова мистическое в "Мастере и Маргарите" было лишь литературным приемом, что он и подчеркнул в письме Правительству от 28 марта 1930г., указав на "выступающие в моих сатирических повестях: черные и мистические краски (я - МИСТИЧЕСКИЙ ПИСАТЕЛЬ), в которых изображены бесчисленные уродства нашего быта..."

Для Майринка же мистическое было не приемом литературы, а способом преобразование собственного бытия.