Символический ряд Консервативной Революции Духа

Где океан, век за веком стучась о граниты,

Тайны свои разглашает в задумчивом гуле,

Высится остров, давно моряками забытый,-

Ultima Thule.

Вымерли конунги, здесь что царили когда-то,

Их корабли у чужих берегов затонули.

Грозно безлюдье вокруг, и молчаньем объята

Ultima Thule.

Даже и птицы чуждаются хмурых прибрежий,

Где и тюлени на камнях не дремлют в июле,

Где и киты проплывают все реже и реже...

Ultima Thule.

Остров, где нет ничего и где все только было,

Краем желанным ты кажешься мне потому ли?

Властно к тебе я влеком неизведанной силой,

Ultima Thule.

Пусть на твоих плоскогорьях я буду единым!

Я посещу ряд могил, где герои уснули,

Я поклонюсь твоим древним угрюмым руинам,

Ultima Thule.

И, как король, что в бессмертной балладе помянут,

Брошу свой кубок с утеса, в добычу акуле!

Канет он в бездне, и с ним все желания канут...

Ultima Thule!

Над морем, где древние фризы,

Готовя отважный поход,

Пускались в туман серо-сизый

По гребням озлобленных вод,-

Над морем, что, словно гигантский,

Титанами вырытый ров,

Отрезало берег британский

От нижнегерманских лугов,-

Бреду я, в томленьи счастливом

Неясно-ласкающих дум,

По отмели, вскрытой отливом,

Под смутно-размеренный шум.

Волна набегает, узорно

Извивами чертит песок

И снова отходит покорно,

Горсть раковин бросив у ног;

Летит красноклювая птица,

Глядя на меня без вражды,

И чаек морских вереница

Присела у самой воды;

Вдали, как на старой гравюре,

В тумане уходит из глаз,

Привыкший к просторам и к буре,

Широкий рыбацкий баркас...

Поют океанские струны

Напевы неведомых лет,

И слушают серые дюны

Любовно-суровый привет.

И кажутся сердцу знакомы

И эти напевы тоски,

И пенные эти изломы,

И влажные эти пески,

И этот туман серо-сизый

Над взрытыми далями вод..

Не с вами ли, древние фризы,

Пускался я в дерзкий поход?

Ангел благого молчания,

Властно уста загради

В час, когда силой страдания

Сердце трепещет в груди!

Ангел благого молчания,

Радостным быть помоги

В час, когда шум ликования

К небу возносят враги!

Ангел благого молчания,

Гордость в душе оживи

В час, когда пламя желания

Быстро струится в крови!

Ангел благого молчания,

Смолкнуть устам повели

В час, когда льнет обаяние

Вечно любимой земли!

Ангел благого молчания,

Душу себе покори

В час, когда брезжит сияние

Долгожеланной зари!

В тихих глубинах сознания

Светят святые огни!

Ангел благого молчания,

Душу от слов охрани!

Вечер мирный, безмятежный

Кротко нам взглянул в глаза,

С грустью тайной, с грустью нежной...

И в душе под тихим ветром

Накренились паруса.

Дар случайный, дар мгновенный,

Тишина, продлись! продлись!

Над равниной вечно пенной,

Над прибоем, над буруном,

Звезды первые зажглись.

О, плывите! о, плывите!

Тихо зыблемые сны!

Словно змеи, словно нити,

Вьются, путаются, рвутся

В зыби волн огни луны.

Не уйти нам, не уйти нам

Из серебряной черты!

Мы - горим в кольце змеином,

Мы - два призрака в сияньи

Мы - две тени, две мечты!

Она в густой траве запряталась ничком,

Еще полна любви, уже полна стыдом.

Ей слышен трубный звук: то император пленный

Выносит варварам регалии Равенны;

Ей слышен чей-то стон,- как будто плачет лес,

То голоса ли нимф, то голос ли небес;

Но внемлют вместе с ней безмолвные поляны:

Богиня умерла, нет более Дианы!

Был он, за шумным простором

Грозных зыбей океана,

Остров, земли властелин.

Тает пред умственным взором

Мгла векового тумана,

Сумрак безмерных глубин.

Было то — утро вселенной,

Счет начинавших столетий,

Праздник всемирной весны.

В радости жизни мгновенной,

Люди там жили, как дети,

С верой в волшебные сны.

Властвуя островом, смело

Царства раздвинул границы

Юный и мощный народ...

С моря далеко горело

Чудо всесветной столицы,

Дивного Города Вод.

Был он — как царь над царями.

Все перед ним было жалко:

Фивы, Мемфис, Вавилон.

Он, опоясан кругами

Меди, свинца, орихалка,

Был — как огнем обнесен!

Высилась в центре громада

Храма Прозрачного Света —

Дерзостной воли мечта,

Мысли и взорам услада,

Костью слоновой одета,

Золотом вся залита.

Статуи, фрески, колонны,

Вязь драгоценных металлов,

Сноп самоцветных камней;

Сонм неиссчетный, бессонный,

В блеск жемчугов и кораллов,

В шелк облаченных людей!

Первенец древнего мира,

Был он единственным чудом,

Город, владыка земель,

Тот, где певучая лира

Вольно царила над людом,

Кисть, и резец, и свирель;

Тот, где издавна привыкли

Чтить мудрецов; где лежали

Ниц перед ними цари;

Тот, где все знанья возникли,

Чтоб обессмертить все дали

Благостью новой зари!

Был — золотой Атлантиды

Остров таинственно-властный,

Ставивший вехи в веках:

Символы числ, пирамиды,—

В Мексике жгуче-прекрасной,

В нильских бесплодных песках.

Был,— но его совершенства

Грани предельной достигли,

Может быть, грань перешли...

И, исчерпав все блаженства,

Все, что возможно, постигли

Первые дети Земли.

Дерзко умы молодые

Дальше, вперед посягнули,

К целям запретным стремясь...

Грозно восстали стихии,

В буре, и в громе, и в гуле

Мира нарушили связь.

Пламя, и дымы, и пены

Встали, как вихрь урагана;

Рухнули тверди высот;

Рухнули башни и стены,

Все,— и простор Океана

Хлынул над Городом Вод!

Вам, удаленным и чуждым, но близким и милым.

Вам эти строфы, любимцы отринутых дней!

В зеркало месяц виденья бросает Людмилам,

С бледным туманом слита вереница теней;

С тихой и нежной мечтой о принцессах лилейных,

Рыцари едут в лесу за цветком голубым;

Жены султанов глядятся в кристальных бассейнах

В знойных гаремах, окутанных в сладостный дым.

Светлы картины, и чары не страшны, пропитан

Воздух великой тоской по нездешней стране!

В юности кем этот трепет тоски не испытан,

Кто с Лоэнгрином не плыл на волшебном челне?

Трезвая правда сожгла ваши чистые дали,

С горных высот мы сошли до глубоких низин;

С грохотом города стены холодные встали,

С дымом фабричным задвигались поршни машин.

Вышли другие, могучие силой хотений,

Вышли, чтоб рушить и строить на твердой земле,-

Но в их упорстве был отзвук и ваших стремлений,

В свете грядущего - луч, вас манивший во мгле!

Вам, кто в святом беспокойстве восторженно жили,

Гибли трагически, смели и петь и любить,

Песнь возлагаю на вашей бессмертной могиле:

Счастлив, кто страстных надежд здесь не мог утолить!

Очарован соблазнами жизни,

Не хочу я растаять во мгле,

Не хочу я вернуться к отчизне,

К усыпляющей мертвой земле.

Пусть высоко на розовой влаге

Вечереющих гроных озер

Молодые и строгие маги

Кипарисовый сложат костер.

И покорно, склоняясь, положат

На него мой закутанный труп,

Чтоб смотрел я с последнего ложа

И когда заревое чуть тронет

Темным золотом мраморный мол,

Пусть задумчивый факел уронит

Благовонье пылающих смол.

И свирель тишину опечалит,

И серебряный гонг заревет

И час, когда задрожат и отчалит

Огневеющий траурный плот.

Словно демон в лесу волхвований,

Снова вспыхнет мое бытие,

От мучительных красных лобзаний

Зашевелится тело мое.

И пока к пустоте или раю

Необорный не бросит меня,

Я еще один раз отпылаю

Упоительной жизнью огня.

Ромул и Рем взошли на гору,

Ромул сказал: "Здесь будет город".

"Город как солнце",- ответил Рем.

Ромул сказал: "Волей созвездий

Мы обрели наш древний почет".

Рем отвечал: "Что было прежде,

Надо забыть, глянем вперед".

"Здесь будет цирк,- промолвил Ромул,-

Здесь будет дом наш, открытый всем".

"Но нужно поставить ближе к дому

Могильные склепы",- ответил Рем.

На полярных морях и на южных,

По изгибам зеленых зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей.

Быстрокрылых ведут капитаны,

Открыватели новых земель,

Для кого не страшны ураганы,

Кто изведал мальстремы и мель.

Чья не пылью затерянных хартий -

Солью моря пропитана грудь,

Кто иглой на разорванной карте

Отмечает свой дерзостный путь

И, взойдя на трепещущий мостик,

Вспоминает покинутый порт,

Отряхая ударами трости

Клочья пены с высоких ботфорт,

Или, бунт на борту обнаружив,

Из-за пояса рвет пистолет,

Так, что сыпется золото с кружев,

С розоватых брабантских манжет.

Где ломали друг другу крестцы

С голубыми, свирепыми глазами

И жилистыми руками молодцы.

"Ольга, Ольга!"- вопили древляне

С волосами желтыми, как мед,

Выцарапывая в раскаленной бане

Окровавленными ногтями ход.

И за дальними морями чужими

То же звонкое вызванивая имя,

Варяжская сталь в византийскую медь.

Все забыл я, что помнил ране,

Христианские имена,

И твое лишь имя, Ольга, для моей гортани

Слаще самого старого вина.

Год за годом все неизбежней

Запевают в крови века,

Опьянен я тяжестью прежней

Скандинавского костяка.

Древних ратей воин отсталый,

К этой жизни затая вражду,

Сумасшедших сводов Валгаллы,

Славных битв и пиров я жду.

Вижу череп с брагой хмельною,

Бычьи розовые хребты,

И валькирией надо мною,

Ольга, Ольга, кружишь ты.

В оный день, когда над миром новым

Бог склонял лицо свое, тогда

Солнце останавливали словом,

Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,

Звезды жались в ужасе к луне,

Если, точно розовое пламя,

Слово проплывало в вышине.

А для низкой жизни были числа,

Как домашний, подъяремный скот,

Потому что все оттенки смысла

Умное число передает.

Патриарх седой, себе под руку

Покоривший и добро и зло,

Не решаясь обратиться к звуку,

Тростью на песке чертил число.

Но забыли мы, что осиянно

Только слово средь земных тревог,

И в Евангелии от Иоанна

Сказано, что Слово это - Бог.

Мы ему поставили пределом

Скудные пределы естества.

И, как пчелы в улье опустелом,

Дурно пахнут мертвые слова.

Чтоб душа старела и росла.

Мы, увы, со змеями не схожи,

Мы меняем души, не тела.

Память, ты рукою великанши

Жизнь ведешь, как под уздцы коня,

Ты расскажешь мне о тех, что раньше

В этом теле жили до меня.

Самый первый: некрасив и тонок,

Полюбивший только сумрак рощ,

Лист опавший, колдовской ребенок,

Словом останавливавший дождь.

Дерево да рыжая собака -

Вот кого он взял себе в друзья,

Память, память, ты не сыщешь знака,

Не уверишь мир, что то был я.

И второй... Любил он ветер с юга,

В каждом шуме слышал звоны лир,

Говорил, что жизнь - его подруга,

Коврик под его ногами - мир.

Он совсем не нравится мне, это

Он хотел стать богом и царем,

Он повесил вывеску поэта

Над дверьми в мой молчаливый дом.

Я люблю избранника свободы,

Мореплавателя и стрелка,

Ах, ему так звонко пели воды

И завидовали облака.

Высока была его палатка,

Мулы были резвы и сильны,

Как вино, впивал он воздух сладкий

Белому неведомой страны.

Память, ты слабее год от году,

Тот ли это или кто другой

Променял веселую свободу

На священный долгожданный бой.

Знал он муки голода и жажды,

Сон тревожный, бесконечный путь,

Но святой Георгий тронул дважды

Пулею не тронутую грудь.

Я - угрюмый и упрямый зодчий

Храма, восстающего во мгле,

Я возревновал о славе Отчей,

Как на небесах, и на земле.

Сердце будет пламенем палимо

Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,

Стены Нового Иерусалима

На полях моей родной страны.

И тогда повеет ветер странный -

И прольется с неба страшный свет,

Это Млечный Путь расцвел нежданно

Садом ослепительных планет.

Предо мной предстанет, мне неведом,

Путник, скрыв лицо; но все пойму,

Видя льва, стремящегося следом,

И орла, летящего к нему.

Крикну я... но разве кто поможет,

Чтоб моя душа не умерла?

Только змеи сбрасывают кожи,

Мы меняем души, не тела.

Юные, светлые братья

Силы, восторга, мечты,

Вам раскрываю объятья,

Сын голубой высоты.

Тени, кресты и могилы

Скрылись в загадочной мгле,

Свет воскресающей силы

Властно царит на земле.

Кольца роскошные мчатся.

Ярок восторг высоты;

Будем мы вечно встречаться

В вечном блаженстве мечты.

Жаркое сердце поэта

Блещет как звонкая сталь.

Горе не знающим света!

Горе обнявшим печаль!

Я люблю далекий след - от весла,

Мне отрадно подойти - вплоть до зла,

И его не совершив - посмотреть,

Как костер, вдали за мной - будет тлеть.

Если я в мечте поджег - города,

Пламя зарева со мной - навсегда.

О мой брат! Поэт и царь - сжегший Рим!

Мы сжигаем, как и ты,- и горим!

***

Мой друг, есть радость и любовь,

Есть все, что будет вновь и вновь,

Хотя в других сердцах, не в наших.

Но, милый брат, и я и ты -

Мы только грезы Красоты,

Мы только капли в вечных чашах

Неотцветающих цветов,

Непогибающих садов.

Ангелы опальные,

Светлые, печальные,

Блески погребальные

Тающих свечей,-

Грустные, безбольные

Звоны колокольные,

Отзвуки невольные,

Отсветы лучей,-

Взоры полусонные,

Нежные, влюбленные,

Дымкой окаймленные

Тонкие черты,-

То мои несмелые,

То воздушно-белые,

Сладко-онемелые,

Легкие цветы.

Чувственно-неясные,

Девственно-прекрасные,

В страстности бесстрастные

Тайны и слова,-

Шорох приближения,

Радость отражения,

Нежный грех внушения,

Дышащий едва,-

Зыбкие и странные,

Вкрадчиво-туманные,

В смелости нежданные

Проблески огня,-

То мечты, что встретятся

С теми, кем отметятся,

И опять засветятся

Эхом для меня!

Только там, где дремлют камыши,

Чья-то песня слышится, печальная,

Как последний вздох души.

Это плачет лебедь умирающий,

Он с своим прошедшим говорит,

А на небе вечер догорающий

И горит и не горит.

Отчего так грустны эти жалобы?

Отчего так бьется эта грудь?

В этот миг душа его желала бы

Невозвратное вернуть.

Все, чем жил с тревогой, с наслаждением,

Все, на что надеялась любовь,

Проскользнуло быстрым сновидением,

Никогда не вспыхнет вновь.

Все, на чем печать непоправимого,

Белый лебедь в этой песне слил,

Точно он у озера родимого

О прощении молил.

И когда блеснули звезды дальние,

И когда туман вставал в глуши,

Лебедь пел все тише, все печальнее,

И шептались камыши.

Не живой он пел, а умирающий,

Оттого он пел в предсмертный час,

Что пред смертью, вечной, примиряющей,

Видел правду в первый раз.

Скорбны плачущие тучи,

С темных скал на воды фьорда

Мрачно смотрит лес могучий.

Безотрадно здесь мерцанье

Безглагольной глубины,

Неприветны вздохи ветра

Между ветками сосны.

Прочь душа отсюда рвется,

Жаждет воли и простора,

Жаждет луга, трав душистых,

Их зеленого убора.

И встревоженной мечтою

Слышишь в ропоте волны

Колокольчик русской тройки

В царстве степи и луны.

Когда Сигурд отведал крови

Убитого Фафнира,

Весь Мир ему открылся внове,

Узнал он утро Мира.

Он увидал рожденье грома,

Проник в язык он птиц,

И все, что было так знакомо,

Оделось в блеск зарниц.

Певец, что был лицом прекрасен,

И был в словах разумен,

Узнал, как смысл явлений ясен,

Как хор их многошумен.

Он был избранником для пира,—

Прочь то, что нас гневит,

Он звал соперником Фафнира,

Соперник был убит.

Сигурд, Сигурд, ты был властитель,

Возлюбленный Судьбою,

Да будет славен победитель,

Ты взял добычу с бою.

Сигурд, Сигурд, ты звался Чудом,

Ты смело в Мире шел,

Ты видел Землю изумрудом,

И пел тебе орел.

“Возьми”, он пел напевом властным,

“Запястья золотые,

В них день горит, с отливом красным,

В них звезды молодые.

Налей свой кубок, в блеске пира,

Забудь, что было встарь,

Тебе открыто утро Мира,

И ты в том Мире — Царь”.

— Кораллы, рубины, гранаты,

Вы странным внушеньем богаты:

На вас поглядишь — и живешь,

Как будто кого обнимаешь;

На вас поглядев, понимаешь,

Что красная краска не ложь.

О кровь, много таинств ты знаешь!

Когда по равнине пустынно-седой

Скользишь утомленно чуть зрячей мечтой,

Лишь встретишь ты красный какой лоскуток,—

Вмиг в сердце — рождение строк,

Как будто бы что-то толкнуло мечту,

И любишь опять горячо Красоту

И красочный ловишь намек.

О кровь, я намеков твоих не сочту!

Когда, как безгласно-цветочные крики,

Увижу я вдруг на июльских лугах

Капли крови в гвоздике,

Внутри, в лепестках,

Капли алые крови живой,

Юной, страстной, желающей ласк и деления чуждой на

“мой” или “твой”, —

Мне понятно, о чем так гвоздика мечтает,

Почему лепестки опьяненному солнцу она подставляет;

Вижу, вижу, вливается золото в алую кровь

И теряется в ней, возрождается вновь,

Взор глядит — и не знает, где именно солнце,

Где отливы и блеск золотого червонца,

Где гвоздики девически-нежной любовь.

О кровь, как ты странно-пленительна, кровь!

Вот, словно во сне,

Почудились мне

Столепестковые розы,

В оттенках, в несчетности их лепестков

Вновь вижу, как девственны, женственны грезы,

Но знаю, что страстность доходит почти до угрозы,

Знаю я, как бесконечно-богаты уста,

Поцелуи, сближенье, альков,

Как первозданно-богаты два рта

В красноречье без слов.

Я гляжу и теряюсь, робею,

Я хочу и не смею

Сорвать эту розу, сорвать и познать упоенье, любовь.

О кровь, сколько таинств и счастий скрываешь ты,

кровь!

Я стою на прибрежье, в пожаре прибоя,

И волна, проблистав белизной в вышине,

Точно конь, распаленный от бега и боя,

В напряженье предсмертном домчалась ко мне.

И за нею другие, как белые кони,

Разметав свои гривы, несутся, бегут,

Замирают от ужаса дикой погони,

И себя торопливостью жадною жгут.

Опрокинулись, вспыхнули, вправо и влево,-

И, пред смертью вздохнув и блеснувши полней,

На песке умирают в дрожании гнева

Языки обессиленных белых огней.

Позабывшись,

Наклонившись,

И незримо для других,

Удивленно

Заглянуть,

Полусонно

Воздохнуть,—

Это путь

Для того, чтоб воссоздать

То, чего нам в этой жизни вплоть до смерти не видать.

Ступни горят, в пыли дорог душа...

Скажи: где путь к невидимому граду?

- Остановись. Войди в мою ограду

И отдохни. И слушай не дыша,

Как ключ журчит, как шелестят вершины

Осокорей, звенят в воде кувшины...

Учись внимать молчанию садов,

Дыханью трав и запаху цветов.

***

Так странно, свободно и просто

Мне выявлен смысл бытия,

И скрытое в семени "я",

И тайна цветенья и роста.

В растенье и в камне - везде,

В горах, в облаках, над горами

И в звере, и в синей звезде,

Я слышу поющее пламя.

***

В эту ночь я буду лампадой

В нежных твоих руках...

Не разбей, не дыши, не падай

На каменных ступенях.

Неси меня осторожней

Сквозь мрак твоего дворца,-

Станут биться тревожней,

Глуше наши сердца...

В пещере твоих ладоней -

Маленький огонек -

Я буду пылать иконней...

Не ты ли меня зажег?

***

И было так, как будто жизни звенья

Уж были порваны... успокоенье

Глубокое... и медленный отлив

Всех дум, всех сил... Я сознавал, что жив,

Лишь по дыханью трав и повилики.

Восход Луны встречали чаек клики...

А я тонул в холодном лунном сне,

В мерцающей лучистой глубине,

И на меня из влажной бездны плыли

Дожди комет, потоки звездной пыли...

***

Сквозь сеть алмазную зазеленел восток.

Вдаль по земле, таинственной и строгой,

Лучатся тысячи тропинок и дорог.

О, если б нам пройти чрез мир одной дорогой!

Все видеть, все понять, все знать, все пережить,

Все формы, все цвета вобрать в себя глазами.

Пройти по всей земле горящими ступнями,

Все воспринять и снова воплотить.

Смертный, избранный богиней,

Чтобы свергнуть гнет оков,

Проклинает мир прекрасный

Светлых эллинских богов.

Гордый лик богини гневной,

Бури яростный полет.

Полный мрак. Раскаты грома...

И исчез Венерин грот.

И певец один на воле,

И простор лугов окрест,

И у ног его долина,

Перед ним высокий крест.

Меркнут розовые горы,

Веет миром от лугов,

Веет миром от старинных

Острокрыших городков.

На холмах в лучах заката

Купы мирные дерев,

И растет спокойный, стройный,

Примиряющий напев.

И чуть слышен вздох органа

В глубине резных церквей,

Точно отблеск золотистый

Умирающих лучей.

***

Мысли поют: "Мы устали... мы стынем..."

Сплю. Но мой дух неспокоен во сне.

Дух мой несется по снежным пустыням

В дальней и жуткой стране.

Дух мой с тобою в качанье вагона.

Мысли поют и поют без конца.

Дух мой в России... Ведет Антигона

Знойной пустыней слепца.

Дух мой несется, к земле припадая,

Вдоль по дорогам распятой страны.

Тонкими нитями в сердце врастая,

В мире клубятся кровавые сны.

Дух мой с тобою уносится... Иней

Стекла вагона заткал, и к окну,

К снежной луне гиацинтово-синей

Вместе с тобою лицом я прильну.

Дух мой с тобою в качанье вагона.

Мысли поют и поют без конца...

Горной тропою ведет Антигона

В знойной пустыне слепца...

***

Дети солнечно-рыжего меда

И коричнево-красной земли -

Мы сквозь плоть в темноте проросли,

И огню наша сродна природа.

В звездном улье века и века

Мы, как пчелы у чресл Афродиты,

Вьемся, солнечной пылью повиты,

Над огнем золотого цветка.

***

Чем глубже в раковины ночи

Уходишь внутренней тропой,

Тем строже светит глаз слепой,

А сердце бьется одиноче...

И был повергнут я судьбой

В кипящий горн страстей народных -

В сей град, что горькою звездой

***

Плывущий за руном по хлябям диких вод

И в землю сеющий драконьи зубы - вскоре

Увидит в бороздах не озими, а всход

Гигантов борющихся... Горе!

***

Безумья и огня венец

Над ней горел.

И пламень муки,

И ясновидящие руки,

И глаз невидящих свинец,

Лицо готической сивиллы,

И строгость щек, и тяжесть век,

Шагов ее неровный бег -

Все было полно вещей силы.

Ее несвязные слова,

Ночным мерцающие светом,

Звучали зовом и ответом.

Таинственная синева

Ее отметила средь живших...

...И к ней бежал с надеждой я

От снов дремучих бытия,

Меня отвсюду обступивших.

***

Как Млечный Путь, любовь твоя

Во мне мерцает влагой звездной,

В зеркальных снах над водной бездной

Алмазность пытки затая.

Ты - слезный свет во тьме железной,

Ты - горький звездный сок. А я -

Я - помутневшие края

Зари слепой и бесполезной.

И жаль мне ночи... Оттого ль,

Что вечных звезд родная боль

Нам новой смертью сердце скрепит?

Как синий лед мой день... Смотри!

И меркнет звезд алмазный трепет

В безбольном холоде зари.