*СНЫ САНДАКШАТРА*

L'ANGE DU MERIDIEN

Шартр

Когда, охвачен ересью, мятежно
гудит вокруг собора ураган,
твоя улыбка привлекает нежно,
о ты, одушевленный великан,

ты ангел, в чьих устах изваян зов
ста уст, ты не исполнен смуты,
и ты не замечаешь, как минуты
стекают с круглых солнечных часов,

где все отрезки дня ты поместил
в глубоком равновесии надменном,
и каждый час созрел, и полон сил.

Что, каменный, проведал ты о нас?
Зачем ты с выражением блаженным
вознес свой щит над ночью напоказ?

КАФЕДРАЛЬНЫЙ СОБОР

В тех старых годках, где, как в былом,
под ним дома, как ярмарка толпятся,
дабы его заметив, стушеваться,
закрыть лавчонки, повелев молчком

умолкнуть дудкам, крикунам бесчинным,
взволнованно прислушиваясь к высям, -
а он стоит в своем плаще старинном,
со складками контрфорсов - независим,
не зная, что домами окружен, -

в тех старых городках мы вдруг поймем,
насколько все, что льнет со всех сторон,
переросли соборы; их подъем
безмерен так же как безмерен взгляд,

и погружен в себя самозабвенно
и ничего, что вне его, надменно
не замечает. Их судьба, как клад,
накапливалась, окаменевая,
непреходящей вечности полна,
тогда как улочки, где грязь сплошная,
случайные носили имена,
как дети - платьица: не все ль равно,
как фартук - лавочник: какой попало.
Соборы помнят все: и стон начала,
и взлет, где ярость к небесам взывала,
любовь и страсть, как хлеб и как вино,
и жалобы любви во тьме портала.
Но жизнь свой ход в курантах замедляла,
на башне эхо поступей стихало -
и смерть гнездилась в сумраке давно.

ПОРТАЛ

I

Они остались здесь, когда потоп,
что эти камни был размыть не в силах,
отхлынул, наконец, и обнажил их;
он, отступив, их атрибуты сгреб

с той щедростью, с какой они взахлеб
себя, как из пригоршней, расточают.
Они остались здесь, и отличают
их от базальта сан и нимб - озноб

улыбки на фронтоне, где так сиро
час нерушимой тишины и мира
застывшим циферблатом сохранен;

теперь они в воротах стынут глухо,
а некогда, как раковины уха,
из города ловили каждый стон.

II

В них дали проступают чередой:
так необъятный мир кулисы сцены
вмещают; и как шествует степенно,
уже в плащ действа облачен, герой -

так выступает темнота из створа,
трагическим деяньем обуянна,
преобразясь, как Бог-отец нежданно
по ходу в сына, но и сам он скоро

вдруг распадается на сгустки тьмы -
на множество немых ролей людского
убожества, сиротства и скорбей.

Так возникает (это знаем мы)
из брошенного, буйного, слепого
Спаситель, как единый лицедей.

III

Так высятся они немой загадкой
(самим себе и вечности сродни);
и лишь случайно под отвесной складкой
проглянет жест, прямой, как и они,

и сразу замирает, недвижим,
обогнанный столетьями на воле.
Их держат в равновесии консоли,
где целый мир, но он неведом им, -

мир спутанный, без собственной опоры,
где и атлет и зверь трясутся оба
и, корчась, никогда не сходят с мест,

поскольку все фигуры как жонглеры,
что боязливо вздрагивают, чтобы
нечаянно со лба не рухнул шест.

ОКНО-РОЗА

За ним: переступанье лап покорных
смущает тишину по временам,
и, выглянув, одна из кошек черных,
как маятник, глядит по сторонам

и мир вбирает в свой огромный глаз,
напоминающий водоворот;
вращаясь, он смыкается тотчас
и до поры себя не выдает,

дабы раскрыться через миг-другой
и вновь сомкнуться с яростью угрозы -
и брызнуть кровью из-под век пустых:

так некогда, скрыты темнотой,
в сердца людей вцеплялись окна-розы
и в бездну Бога втаскивали их.

КАПИТЕЛЬ

Как из больных видений сна, в испуге
освобождаясь от кошмарных пут,
день встать спешит, так сводчатые дуги
из капители спутанной бегут,

ей оставляя свившихся в клубок
крылатых чудищ, ужаса клыкастей:
внезапность и медлительность их пастей
и эти листья, тучные, чей сок,

как ярость нарастает и грозится
и, опрокинут вниз самим собой,
покорно падает - все вверх стремится

и каждый раз с холодной темнотой
заботливо, как дождь, спешит пролиться
и стародревний ствол питает свой.

К содержанию

p: