Двамал
НОВОЙ ЗЕМЛЕ, ЧТО ИМЕЕТ ИНЫЕ СВЕЧЕНЬЯ, ОТДАНО ВСЕ…
(Сборник стихотворений)

ХРОНИКА ГОЛОВЫ
Бегут, бегут мурашки,
усидчивые мухи потолка,
кружат комарики, пищанье мыши множат,
ползет удав, красив и величав.
И чавкает у зарослей рябины
просфоркой черствою филолог-пушкинист,
с ним пулемет, по небу ходит свист,
да запах падший ноздри задымляет.

А вдалеке, печальном и унылом
Где черт себе ломает ноги,
И губит сменные хвосты,
заметное явление зачалось.
Натравный гарнизон голодный
явился взором пень облобызать.
Червивым выползом из нор
Был предварен поход к кормушке этой,
и писком, и урчаньем, и вознёй,
Которую двуногим не понять.

Учуяли блаженные букашки
что пень созрел, и приготовлен
разжать уже могучие тиски,
хранимое добро халявой сделать.
И созерцать, как бесится зверьё,
растаскивая сладкие куски.

И нюх свободный выкинув на встречу
внимали запаху, козявки всей байдою,
усами шевелили, предвкушая,
достойный пир, на кушанье смотрели,
чуть-чуть прикрытое кладбищенской парчой.

И оценили достоянье пня.
На них с него глядела голова
Зовя к себе потухшими глазами.
И там, где третий глаз её чернел,
весьма красиво пулей нарисован,
уже сидела сочная пчела.

Какой же суп из этой головы
сварить бы можно, будь она свежа,
какой бы студень вышел аппетитный
коль голову поднял бы вместе с блюдом
почти на великанские вершины
какой-нибудь прохожий каннибал.
Но не было его в округе этой,
лишь след людской - лежала голова,
на белом блюде.

Они смотрели нежно на неё,
но не прошло и полного мгновенья,
как будто замыслов своих стесняясь,
с жужжанием и писком истеричным
накинулись на лакомство, в момент
всю голову кишанием своим, украсив.

Прошли часы, пол времени прошло;
прошли дожди, обняв гробы в могилах ;
промчались ночи-дни.
Но не напрасна трата сил такая,
и выползанье звезд и лун, и солнца диск,
и ветров хмурых влажные порывы,
и дождь, и палево жары,
и медные лучи богинь - бродили,
над местом, где покоилась глава,
служившая соблазном для ежов.

Алхимия зубов её преобразила
До самых потаённых мест.
И там, где некогда людской хранился разум -
бесхитростно царила пустота
как постоянство, как сама судьба.

На солнце череп ласково светился,
и из его познавших ветер глаз,
как из пещер великих, выходили
козявки и трудяги муравьи,
чистюли мухи морды умывали,
змеюка проползла из глаза в глаз.

И там, где глаз когда-то поднимал,
своё всегда загадочное веко
луч танцевал, уже не преломляясь
в зеркальности живого хрусталя.

И там, где луч, имея зависанье,
копил себя, как желтоватый газ,
могли бы видеть странники не только
чудное путешествие жуков,
но третий глаз, который просверлив,
забытой оказалась пуля,
в траву легла и быстро заржавела,
нагнав тоску на рыжих муравьев.

Но глаз оставила, и тек через него
в пространство изумленное и ночью,
особый и незримый сок,
сзывая духов, мощью наделенных,
над черепом летать и ворковать.

А пень, привыкший к ноше дорогой,
подобно трону царскому стоял,
корнями проникая в небо ада.
И пламень адский корни согревал.

ДВЕ ЗЕМЛИ
Бледное, кружево звездных скоплений.
Кем-то колеблем состав небесного цвета,
и адские кольца - орбиты
по которым еще раз пойду,
во плоти великана,
отдалившись от внешней земли.

Шепот ветров устоявших в моих коридорах,
я вознесу вместе с цепью, оковы порвав.
В мире прохожих - уже не знакомых,
не для того, чтобы прежних друзей узнавать,
ведая многое в неизреченном,
неисполнимом в потоке вещей.

Мне величайшие сны будут явью.
Мне величайшая явь будет сном.
Это - мистерия выхода, входа,
в хранилище духа, хранилище плоти.
Пусть суждено обезуметь навеки,
и умереть для разумного мира теней.

Стены построет разумным конечное знанье -
смерть для себя, и своих посвещенных,
где-то сидящих во мраке свечей, воплощая
знание книг, символов, знаков,
будто уж близится новое время
и переступит преграды космический лед.

Кружево звезд возвращения - служит
одной лишь частицей причастности в главном;
ночью появится, утром погаснет,
но не устанет водить над простором рога,
словно огонь алтарей воссиявших,
тех, что живут, возвещая высокое небо.

Пусть за пороги луны улетит окровавленный серп,
пусть посрамятся пророки во славу обета спасенья,
пусть и земля омовение примет на одре смертельном,
пусть далека поступь ушедших людей,
там где земля отдалилась от взора,
став обетованной тем, кто достоин ее лицезренья.
Новую землю не ищут подзорные трубы,
Новую землю уже основали Святые.
Они далеко от ветхой земли, что у нас под ногами,
она, как и прежде останется в космосе внешнем,
чтоб незаметно для мира одеться в заведомый прах.

Новой земле, что имеет иные свеченья,
отдано все, и в ее неначертаном небе
космос имеет иные узоры планет,
некогда бывших в других временах и теченьях,
некогда ставших объектами варварских войн,
в вечности долгой, иную небесность обретших,
в вечности долгой, познавших Суть и Любовь.

Ветхий мир и останется ветхим,
в тайне пути открывая знание Новой Земли,
виденье неба и света иного,
к Новой Земле не прервутся земные пути.
Слово далекое, слово, которое может,
выразить малое, чтобы о многом сказать -
душу поможет изъять из ветхого мира и унести в обетованный край,
Новой Земли и Нового Неба,
ветхую землю оставив для ветхих людей. 9.2.97

ЗАКЛЯТЬЕ
Ехала телега - белая такая,
Что сравниться может с мрамором холодным
ехала далече,
ехала на гору.

Впереди мелькали лысые тропинки,
и по ним бежали сапоги да ноги
и грибы стояли
будто старики.

На телеге этой ехала девица
на челе имея шляпку из соломы,
ехала далече
ехала на гору.

И на той дороге колесо телеги
жабу придавило толстую ужасно,
но она успела недовольно квакнуть
на пороге смерти.

А затем, телега, без суда, без пытки
с жизнью разлучила козюлю-ужаку.
И ехала как прежде,
ехала на гору.

Чтобы спать спокойно, девушка в телеге,
что порой казалась ангельской повозкой,
плюнула с улыбкой,
плюнула на землю.

Ей, ночейной деве, было все в подмогу,
и дремучий леший, и сама слюна,
и ее касались ласковые ветви.

Деву ожидают на горе событья.
Над горой пылает ясный треугольник
с золотистым глазом
озарен лучами.

Рядом с этой девой гробик дыревянный
Будто спит, родимый, на телеге этой.
В нем лежит, пылится,
книжечка Ла Вея.

Ехала на гору бледная телега
колесом настигнув новую лягуху,
впереди, за лесом
вновь ждала ужака -
от завороженной,
от непринесеной
Бабушки Ульяны.

Черепа, мерцая,
отразятся в небе,
мертвые полезут
из немых могил -
от завороженной,
от непринужденной
Девушки Лауры.

Ехала телега - белая такая
что сравниться может с мрамором холодным
ехала далече,
ехала на гору.

ФАВН
Прелестный фавн
изнеженный во всём,
имеющий фуражку на башке,
с буренкой буйной вышел побратимом
где поле не ленивое на хлеб,
колосьями разумными шуршит.
Сидит на ней, на спину постелив
ковер персидский - красотою видный,
который для него прислал калиф.

Он, музам внемля, струны натянул
между рогов коровы придуревшей
от музыки, проникшей в кислоту.
Пятнистая буренка для него -
седалище, бродящее по лугу.

Когда они проходят по деревне
при музыке отчаянной такой
из окон всех им бурно рукоплещут
развесистые морды мужиков.
А девушки подштанников лишась
танцуют на крылечке, поднимая визг
и увальни приходят в буйный пляс.

Старухи образуют хоровод,
плетут веночки, серьги достают
из закромов, сокровищниц, шкатулок,
надеясь, что интимное белье,
способное отсрочить увяданье,
придаст им подходящий вид.

Когда с буренкой он,
по кладбищу проходят
умершие корябают гробы
досаду чуя, что расслышать могут
ту музыку не всем мертвецким ухом,
но только половинкою его.
И жаль им, что они не в силах
подняться и на зрелище смотреть.

Когда они близ двери в ад ведущей,
усиливают гусельные звуки -
все черти вылезают и чаруясь
выносят им подарки и поклоны,
и рукоплещут удивительно рогато.
А ихний вельзевул в берете голубом
им говорит гортанное "Шарман!"
и воздух позолоченный целует.

Когда они проходят мимо рая
то ангелы им тихо подпевают,
кидаются в них фруктами и хлебом,
и нимбы побросав на скатерть,
по мягким тучам прыгая, резвятся,
и лестницы протягивают вниз
им хочется небесные чертоги
порадовать весельем не напрасным.

Но у бурёнки маленькие ноги,
и некая стрела её несет
бутылочек носастых ароматность
растрачивать на струнные дома,
где фавн лихой приветствовал меня,
где бешенная оргия листвы
и голос замогильный не остыл,
живущих содрогнуться заставляет.

Но будет ткать свою прозрачность,
внимая музыке и слову
победным трубам льющим на него
свет удивлённых музыкой светил,
запрятаных в пустынях запредельных,
пока ещё их медный голос не остыл.

ТЫН
Тын с черепами подвешен,
там, где небо висело,
но куда-то ушло.
Тын качается сонно -
с востока на запад;
солнце меняет углы
своего заточенья,
череп в глазницы
целые орды зовет.

В нём, где блуждала печаль,
можно побыть беспричинно;
стены его повидать
потрогать глянцевый свод.
И смотреть на прохожих
чужими глазами,
оттуда, где были когда-то глаза
и лились земные лучи.

Можно смотреть на часы,
а можно на звезды;
можно вверх улететь,
или спрятаться вниз,
там, где небо висело,
словно ваза с цветами,
которым не нужен полив.

ЛЕЖА В БУМАЖНОМ ГРОБУ
Я улегся в бумажном гробу,
и лежу под салфеткой.
Я люблю кружева и платочки,
мне приятны рубашки,
расшитые скромным узором,
умиляющим взор человечий.

Я улегся в бумажном гробу,
и лежу, созерцая цветы,
хоть живые они,
но все же боятся дождя.

Приятно и тихо,
как будто весь мир опустел
ненадолго,
оставив меня одного.

У меня тут портвейн и закуска,
на случай грабителей есть пистолет.
Наверно я ангелом стал,
за спину спрятавшим крылья,
созерцать свою плоть,
кормящую стройное древо.

Я лежу, бледного солнца не вижу,
смотрю куда-то сквозь землю,
где далеко-далеко надо мной
с гробницы моей
сдувает пылинки родня.

МИСТЕРИИ ПРИАПА
Среди семи - фарфоровый кувшин
и гуси посященные Приапу,
среди семи светильников стоят,
и блещут закипающие вазы,
над статуей великого царя,
смотрителя подержанных весов.

Среди семи, слетел с луны безрогой,
дух торжества, хлеба переломивший,
на пир позвавший ангела-гуся;
среди семи, что не водой омыты,
но заревом, идущим от лица,
"надземного", держащего весы.