В.Л.

 

Мирча Элиаде:
ученый, мистик, экстремист, писатель

 

Румыния, странная страна, седая и юная, коренное среднеевропейское предместье и окраина православного мира, результат смеси классической романской поэтики языка и придунайских степей. Страна, известная в мире литературы исключительно благодаря сомнительной славе трансильванских аристократов. Между тем, она дала миру за свою чуть более чем столетнюю историю немало персонажей, достойных того, чтобы занять место среди выдающихся европейских мыслителей - но тем не менее практически безвестных. Лучиан Блага, Нае Ионеску, Эмиль Чиоран - да разве всех упомнишь… Наследие лишь одного из плеяды румынских гениев 20-30-х стало общечеловеческим достоянием и заслуженно вошло в "золотой фонд" новейшей истории. Речь идет, конечно, о Мирче Элиаде, философе, ученом, историке религий, уже довольно хорошо известном русскоязычному читателю. Впрочем, загадкой он быть не перестал; в его жизненном пути, порой более похожим на одиссею авантюриста из второразрядной беллетристики, чем на жизнь академического ученого и профессора полдюжины университетов, есть белые пятна, которые обходят биографы. Мы их коснемся - слегка, потому что не располагаем полной информацией; и потому что не всегда и не обо всем стоит говорить… Но сначала напомним основные вехи пути этого выдающегося ученого, талантливого писателя и неутомимого искателя философского камня, священного ядра среди бестолковых и пустых скорлуп обыденности.

Родившийся в 1907 году сын офицера Мирча к моменту своего поступления в Бухарестский университет в 17 лет уже отмечал сотую публикацию своих работ - коротких рассказов, научно-популярных заметок, эссе. По окончании университета Элиаде, молодого специалиста по итальянской философии Возрождения, отлично знающего практически все европейские языки, персидский и древнееврейский, ждала блестящая университетская карьера. Однако молодой человек - ему всего 21! - ударяется в авантюру в духе Луи Буссенара. Наткнувшись в книге Дасгупты по истории индийской философии (которой румын-интеллектуал также увлекался) на благодарность автора махарадже Касимбазара Маниндре Чанде Нанди за финансовую помощь, Элиаде пишет последнему. Это звучит нереально, но махараджа приглашает румынского ученого в Индию для изучения традиционных доктрин, гарантируя ему пятилетнюю стипендию.

Реально, правда, румынский ученый провел в Индии только три года - будучи горячим патриотом, он вернулся на родину служить в армии, и по ряду причин не смог завершить свое обучение в Индии. Половину времени Элиаде посещает университет в Дели, изучая санскрит, бенгальский и тибетский, половину - живет в ашраме в Гималаях, получая опыт общения с живыми формами индуистской традиции.

В этом месте надо сделать небольшое отступление. Надо понимать, чем было для европейского сознания столкновение с азиатским обществом, с его традиционными ценностями, столь отличными от тех, что были порождены европейским гуманизмом, которые сейчас принято называть "общечеловеческими". Жить под знаком традиционной религии, регламентирующей все стороны бытия, наполняющей присутствием чего-то высшего любой предмет объективной реальности, жить во времени, определяемом не линейным вектором, а цикличным коловращением природы, прорываемым лишь литургическим напряжением, жить под знаком касты, в конце концов, - это значит делать из своей жизни нечто большее, нежели механическое функционирование организма. Потрясенный европеец, воспитанный в рациональном университетском климате скептичных 20-х годов, находившийся под значительным влиянием зарождавшегося экзистенциализма, вдруг понимает, насколько глубже традиционный мир, где каждый камень является иерофанией, знаком присутствия священного в этом мире; каждый восход - космогонической драмой; каждая девушка - воплощением тантрического принципа Шакти, присутствие которого дает основание для существования мира. И Элиаде был одним из первых (до него, конечно, был основоположник традиционализма Рене Генон, но его линия, к сожалению, осталась маргинальной в контексте европейской мысли), кто понял, что за внешними формами, свойственными только индуизму, скрывается универсальная парадигма традиционного сознания, тотально противоположного современному, и при этом куда более живого, полноценного, осмысленного. Элиаде признавался, что именно знание индуизма помогло ему понять смысл собственной традиции - православия, которой сам он в юности придерживался чисто формально и не понимал.

А теперь представьте возвращение ученого из гималайского ашрама в Бухарестский урбанистический климат тридцатых… Кто мог вызвать симпатию европейца-интеллектуала с традиционным ("азиатским") взглядом на мир?

В жизни многих видных деятелей нашего столетия есть вещи, о которым не принято вспоминать. К таким вещам относятся политические пристрастия Мартина Хайдеггера и Карла Густава Юнга; некоторые памфлеты Луи-Фердинанда Селина и пьесы Юкио Мисимы; некоторые этапы биографии Готфрида Бенна и Эрнста Юнгера. Победители не судят, победители выносят приговор забвения (может, уж лучше бы судили?). О 30-х годах в жизни Мирчи Элиаде тоже не принято вспоминать, даже сам он в автобиографии говорит о них вскользь, все больше упоминая литературные опыты (а в это время написаны "Майтрейа", "Девица Кристина" и немало других прекрасных, загадочных и чуждых европейскому рациональному духу вещей), нежели публицистику или публичную деятельность. Между тем именно из-за последней Элиаде не получил в 60-х Нобелевскую премию… После "блистательного и грозного десятилетия" жизнь румынского интеллектуала вошла в академическое русло - университеты Европы и Штатов готовы были принять его, закрыв глаза на его прошлое (что бывает нечасто!). В зрелых работах Элиаде формулировал ту же идею, что и в юношеских - осознание традиционного мировоззрения не как примитивного и отжившего свое, а как полноценного и значительно более объемного и яркого, нежели рациональное - но совсем в другом стиле. Только горечь, ностальгия и понимание невозможности свернуть с магистрального пути духовного развития человечества дышит между строк. Да, Элиаде находил и в сугубо современных явлениях те же движения духа, что ощущаются в традиционных доктринах, тяга человеческой души к сакральным архетипам неиссякаема, но в каких убогих и деградировавших формах! А ведь съезд с магистрали рационалистического прогресса был возможен…

Фашизм принято именовать вспышкой средневекового мракобесия, это своего рода штамп, в который серьезно в него не вникает. Однако если отказаться от "просвещенного" гуманизма, провозглашающего человека как кусок материи (можно сказать и более грубо, хотя и более точно) высшей ценностью Космоса, и признать право на существование традиционного гуманизма, видящего в человеке нечто большее, душу, божественную искру, зародыш духа, в перспективе развития которого собственно материя не столь важна - то можно дать право на существование и ностальгии по средневековому образу мыслей и жизни… Для воспитанника индуистского монастыря, европейского азиата, православного традиционалиста такой взгляд, условно называемый Консервативной Революцией, был естественен.

Румынский гвардизм выгодно отличался от прочих фашистских движений Европы двумя вещами: во-первых, он так и не пришел к власти и потому не запятнан силой вселенской энтропии (т.е., дурной реализацией блестящей идеи, которая довольно сложна и прекрасна для "слишком человеческого" материала); во-вторых, его лидером был безумный и искренний человек - "железный капитан" Корнелиу Зеля Кодряну (вернее, логическая последовательность обратная). Об этом человеке румынский король Кароль говорил Гитлеру: "если бы он был хоть немного с головой, я бы не задумываясь ввел его в правительство". Кодряну не был "с головой" - его интересовали принципиальные вопросы религиозного мироощущения, рождения Нового Адама, очищенного огнем, трансмутация духа. Террорист в 18 и лидер крупнейшей военизированной организации в 28, Кодряну придавал политике значительно меньше значения, чем метафизике. Да, такие люди были, они неизбежно проигрывали, как безумный барон Унгерн, но при этом неизбежно вписывались в какой-то высший пантеон, как Евпатий Коловрат. Когда крупнейший эзотерик, исследователь традиционных концепции европейского герметизма, без ссылок на работы которого не обходится ни один академический труд по этой тематике, "черный барон" Юлиус Эвола приехал беседовать с "железным капитаном" о перспективах возглавляемого им движения на выборах, он был поражен. Перед ним был осколок средневековья, рудимент традиционного сознания, воплощенный в подтянутом теле с румынскими черными глазами. Вместо разработки предвыборной тактики, Кодряну говорил об огненном обновлении, о революции духа, о православии. Это звучит дико, но в том странном контексте той странной эпохи это было возможно. Познакомил итальянского эзотерика и румынского политика не кто иной, как наш молодой ученый, к тому времени преподаватель Бухарестского университета. Позже эту троицу ждет разная, но одинаково незавидная судьба - Эвола пострадал во время бомбежки (вспомним Дрезден, этот либеральный Апокалипсис - кто сказал, что союзники вели войну гуманно?); Кодряну был убит по приказу образованного и демократичного короля, умер не успев осознать, что произошло, но получил свое воскресение в духе, ибо только тот, кто боится смерти, не получит воскресения; Элиаде после нескольких месяцев концлагеря - просто за связь с "железным капитаном"! - оказался в Лондоне, на родину уже не вернулся и прожил еще долго, вложив в современную культуру, наверное, даже больше, чем она оказалась способна осознать.

Прошли годы великой Румынии и великих потрясений, и стало ясно, что безумный румын оказался прав - повлиять на духовный климат думающей части человечества значительно важнее, чем добиться победы на муниципальных выборах в Бесарабии. Элиаде заставил европейского человека взглянуть на традиционные ценности, отказавшись от привычного и очень удобного цинизма, с помощью которого хорошо низвергать, но невозможно что-либо понять. Переворот, имя которому "Элиаде" - в том, чтобы даже в знаках времени увидеть вневременную традицию, легитимизирующую само бытие. Насколько объемнее универсум, наполненный сакральным смыслом, выражающимся через вечные символы, лишь слегка меняющиеся под влиянием времени, по сравнению со скупым и плоским паутинообразным миром Общества Зрелищ! Во всех своих работах, литературных произведениях или научных трудах, Элиаде сталкивает сакральное и профанное, священное и обыденное, нанизывает прозрачную реальность на позвоночник потустороннего смысла. Сакральное через символы наполняет мир, врывается в него, делая каждую вещь значительно больше, чем просто вещью - она является отражением, тенью того за пределами материи, благодаря чему она вообще существует. Это мировоззрение традиционного "максимального" гуманизма - если гуманизм европейский, минимальный, низводит человека до уровня того, что он есть в этом мире и призывает сохранять его таковым столько, сколько это возможно, то "максимальный" гуманизм смотрит на человека как на возможность предвечного Адама Кадмона, корнями впивающегося в небо. Это придает человеку смысл (или иллюзию такового, какая, в принципе, разница?), это возвеличивает его - как возможность, а не как данность, как образ Божий, а не как меру всех вещей. В перспективе максимального гуманизма воистину "кто боится смерти, не получит воскресения"…

Когда-нибудь, возможно, ХХ век будет осознан как некая точка, в которой остановилось поступательное развитие рационалистической мысли, механистического гуманизма. Когда европейским разум вдруг осознал, что взгляд на мир, который он представлял себе единственно возможным - лишь одна из возможных альтернатив. Это открытие было сходно с открытием бессознательных бездн в самой человеческой душе, сводящих рационального человека, еще в блаженном в своем примитивизме XIX веке казавшимся всемогущим, почти к нулю. И когда-нибудь, возможно, будет оценена и роль румынского ученого, мистика, экстремиста, писателя Мирчи Элиаде.