Странно и священно догорать свечою…Таять горячим желтым воском и расплываться по липкой, как мухоловка, поверхности стола, замусоренного грудами рваной бумаги, взъерошенными, сплошь заляпанными книгами, хлебными корками, пустыми пакетами из-под вьетнамской лапши и грязными тарелками. Агонизирующие часы на секретере проскрежетали четверть второго. Спать. Спать. За плотными светонепроницаемыми занавесками глумливо скалится ночь, стуча по стеклу тугими ветряными шомполами. Напоминает бичевание юродивых в День Прихода Танков. А в свое время я сам предрекал это на экране монитора. Что ж, некоторые фантазии вполне могут и сбыться. Со дна двора доносится чей-то истерически-пьяный смех, детский плач, куда вклинилось визгливое тявканье воздушной тревоги. Началось, наконец-то, началось! Через мгновение я снова услышу хлопки дальних разрывов и такающее стрекотание зениток. Мне не спится. И в бомбоубежище идти не хочется, несмотря на настырные предупреждения синтетического голоса из ожившего радио: "Граждане! Воздушная тревога! Граждане! Воздушная тревога!" Читаю при свечах "Res Prisca" Ксантиппы фон Небельхайма (кстати, буквально вчера закончил перечитывать "Cantos" Паунда, совершенно махнув рукой на курсы гражданской обороны и бессмысленное стояние под дождем за внеочередной "гуманитарной" пайкой). Остановился на середине шестой главы.

""Неужели все?", - подумалось ему, когда он замер на хрупком краю Коцита, откуда вдруг дохнуло ужасом безвременья. Где-то там, в пустынной дали, остались умирать ажурные замки ледяных торосов. Белоснежные вестники Феба-Ликорея трубили прощальную песнь, уносясь к Арктуру - Медвежьей Звезде.

Влажную от волнения ладонь случайно обожгло перо. Он прикусил губу от боли. "Странно, я ведь ждал этого. Оно мне снилось когда-то в детстве", - подумалось ему. Глаза были мокры от слез. "Ты не боишься?", - донеслось из гулкого бесформенного ниоткуда. "О, нет, нет… нет! Испытай меня! Ты же знаешь, что я готов!", - в отчаянии выкрикнул он, поразившись грохоту собственного голоса, отразившегося от небесного свода, неожиданно сделавшегося таким близким, таким осязаемым. И именно тогда он потерял крылья и вернулся в оболочку обычного, разбитого человечка, подверженного всем смертям. Так завершилась его одиссея…".

За занавесками коробится, скрипит, стенает черный лед, наползающий на костры городов. Тараторят, переговариваются зенитки, по нахмуренной облачной вате чиркают трассеры. Засиженное мухами стекло окна яростно царапает стужа грядущей зимы. Я знаю - она потушит зарево и причастит наши пока еще дымящиеся руины. Спать. Спать. Дом напротив истошно закричал, когда в его уютное обывательское чрево впилась ракета, выпущенная откуда-то из гремящего поднебесья. Землю тряхнуло, подбросило вверх и тут же разодрало на части. Обратно вернулись мертвые тела, горящее тряпье, куски арматуры, клубы цементной пыли и битый кирпич. Ударная волна с оттяжкой шарахнула по окну, эффектно довершив начатое. Черное колючее крошево разметало по всей комнате, исчертив ободранные сырые обои ярко-вишневыми и жирными сажевыми полосами…Это красиво по-своему - теплый, живой, маняще-алый сок вишни, стекающий по стене на давно не чищенный палас. Сок вишни, пунцовеющий бутонами алхимической розы на угловатых буквах "Res Prisca". Почему я так и не уехал на побережье вместе с Анной-Маргаритой? Она ведь наверняка ждала меня там, на перроне, под проливным дождем, зажав в кулачке замшевые перчатки. Плакала ли она? Почему я…

Боже, все-таки как странно и священно догорать свечою... Догореть свечою…

Спать. Спать.

В день осеннего равноденствия мы приняли причастие и вошли в Мюрквид. На этот раз все было по-другому. Не так как в прошлом году. В этом году сентябрь выдался на удивление теплый и сухой, со свежими августовскими ночами, с глубоким небосводом, сплошь усыпанным созвездиями. Даже сейчас, на излете месяца, все еще пахло летом. Жаркий полдень переходил в размеренную дневную лень, которая вечером покорно сгорала в золотисто-оранжевых пожарах закатов. Иногда, невесть откуда, случайный ветерок приносил сухую дымную горечь - то ли на дальних полях запоздало жгли ржаную солому, то ли старые, остывшие пожарища снова напоминали о себе по прошествии стольких круголет.

В капеллах Бургов, пронизанных живящей солнечной радостью, тысячи голосов пели "Белую Хоругвь" и гимны Стального Канона. Из потаенного сумрака собора Архистратига Михаила выносили штандарты и хоругви под молитвенное пение. Кадеты, отцы-наставники, кондотьеры и иноки несли на руках Плащаницу Капитана, заново обретенную перед Вторым Пришествием. Теплынь. Беззаботно звенит беспокойная мошкара. Колонны кадетов покидают двор собора. Поют "Слово Господнее". Зюйд-ост треплет бархатные полотнища флагов. Полотнища раскачиваются, чуть слышно шуршат. Черное. Белое. Красное.

Великий Кондотьер, фра Стефан Ангел, посвященный недавно в почетный сан криг-архидьякона, выводит красивым голосом:

Слова из ложного, отринутого прошлого, где они стали краюхой железного хлеба и рубиновым смертным кагором для ушедших, не вернувшихся. Мы всегда помним о них. Они - наша совесть и наша душа.

Мы выходим на Нова Виа Долороса - Крестную Дорогу, ведущую к выжженным холмам Второго Вознесения, куда уходят принимать смерть. Уходят, чтобы вернуться. Только раз в году, на Вознесение Христово, на холмах появляются нежные цветы с душистыми лепестками цвета крови. Они цветут всего несколько часов. Несколько томительных мгновений вечности, когда в Бургах свершается таинство Божественной Литургии. В эти часы все ветхое, неживое умирает, чтобы возродиться. Огонь нисходит с небес и обращает греховную плоть в пепел. Именно тогда кричат миры.

Когда идешь по Нова Виа Долороса, не замечаешь ничего вокруг - ни изогнутых замшелых стен, ни угрожающе-темных зарешеченных оконных зевов, ни чешуйчатого змеиного кольца Уробороса на дряхлом барельефе часовни Блаженного Серпентия. Внутри все замирает, немеет, как бы готовясь войти под дремучие покровы чащобы Мюрквида. Этой дубраве вполне подходит это название - настолько она нелюдимая, пугающая, источающая туманы призрачных видений. Рубеж между восторгом и забвением. В Мюрквиде исчезает всякая ориентация. Север и Юг путаются, а Запад и Восток перебираются поближе к полюсам, чтобы вскоре разбежаться. И так до бесконечности.

Помню, как мы добрались до сердца чащи, где наткнулись на частокол, скрывавший исполинские стелы и базальтовый алтарный куб с небольшой выемкой, на дне которой блестела дождевая вода. "Это и есть капище…", - послышался чей-то испуганный шепот. "Во время Великих Огневых Ударов здесь умирали короли… Говорят, что их души запечатаны в стелах. Красивая легенда…", - ответил ему кто-то и кашлянул. "Нет же, смотри… Вот первый Консул Гелиополиса, а рядом с ним - Стражи. А там… Неужто не видишь? Там, на заснеженном склоне Белой Горы. Это сербские мученики… Сколько их! Их еще называли "преданные мученики"... Мир тогда был совсем другим, проклятым, богооставленным… Тогда юродивые правили бал, думая, что вершат судьбы… Бог мой! Смотри же! Там, слева от тебя, полыхающие башни запада… Господь обрек их на неугасимое пламя…Разве ты не помнишь последней проповеди отца Андрея?", - заспешил, заторопился первый голос. "Вижу, вижу… Мы и так отстали от всех. Поспеем ли до холмов?", - ответивший явно устал и ему было совершенно все равно. Похоже, что разглядывание стел его чересчур утомило. "Нет, никогда тебе не стать Стражем… Неужели ты ничего не видишь?", - в первом голосе появилось раздражение…

От ветки оторвался, запорхал дубовый листок. Наконец, он опустился прямо на мой мундир. Я принялся рассматривать его. Меня поразил цвет - бурый, с багровыми вкраплениями, как будто пятна засохшей крови на камуфляжном армейском бушлате, вспоротом автоматной очередью. И еще мне показалось, что я вижу лицо - исхудавшее, страдальческое, бесцветное от нечеловеческой боли. Кто это был? Чье, о, Боже, Боже, чье страдание пало мне в руки? Дубрава Мюрквида не давала ответа. Не хотела. Память, непокорная память тоже молчала, а я бился в нее, стучался, колотил что есть силы разбитыми кулаками. Разве что в где-то глубине, под толщею земляной тьмы, среди влажного шевеления белесых червей, вспыхнул и тут же угас разрыв шальной ракеты. Вслед ему завыл ангел с волчьими очами.

Теплынь. Чистота. Мы крестимся и поем. Пальцы сжимают край Плащаницы Капитана. Мы продолжаем идти к холмам Второго Вознесения под ясным сентябрьским небом Бургляндии.

И где-то воет ангел с волчьими очами.

Укажи мне путь в ночи…Взгляни на восставшие воинства мои. Воззри на подъятые хоругви мои. Вот стоим мы на краю, где смерть читает молитву отходную, молитву верную, молитву вечную. Узнаешь ли хмельной вкус вина причастного, питья горького? Вот ныне пришли мы и ждем. О, подай, подай, подай же знак мне.

И вот звезда светит нам в ночи…

И мир мой обратился в прах…

И тогда вождь спросил меня (а я сидел у него в ногах, лениво блуждая пальцами по струнам арфы-лангелега и разглядывая узорчатую золотую фибулу, только что заслуженную за пение хвалебной драпы в честь победы вождя): "Доколе блуждать нам? Ведом ли тебе ответ? Что открыли тебе боги?" Я приподнял голову и взглянул на него. Наши взгляды встретились. Мой - удивленный и его - жадное, остро отточенное лезвие боевого ножа, вырванного из ножен. Холодно. Холодно! Вождь был как никогда серьезен. Он ждал ответа.

Но что, что я мог ответить, когда мир мой обратился в прах?

И вот льды - все снегоцветные, и вот хищная мантия стужи, и вот сома-амрита звездная в небесном Граале. Боги, боги, где вы? Я поднимаюсь все выше и выше, отряхивая гнилую труху с крыл моих... Во мне рыдает звезда сокровенная, звезда огнепалая, звезда рождественская. Звезда Живых. Stella Borealis.

- Я не ведаю, не ведаю ответа, о, вождь мой! Кто я такой, чтобы ведать, когда мир мой сделался прахом? Не удержал я мир свой, растерял сокровища, отвернулся от Правды Всевышнего и бесов, бесов кликал…

- Как же ты потерял мир свой? Почему не удержал? На что растратил данные тебе силы?

- Не ведаю, вождь мой. О, не ведаю. Давно не ведаю. Все как в тумане. В ночи блуждаю…

И тогда я изведал сон. Вьюга за крохотным слюдяным оконцем пропела мне колыбельную полузабытым голосом матушки. В печи смеются, потрескивают березовые дрова. Из сеней свежо пахнуло сугробом. В трубе заунывно загудело, заплакало, сыпануло золой. Снег шелестит по заметенной крыше. Щека греет подушку, от которой сладко веет снами. Быть может, потому и чудится карамель - клубника со сливками - разлитая в жарком воздухе?

Я изведал сон…

На пронзающем зимнем ветру дрожал обнаженный костяк деревца. Его обмерзлые кости-ветви издавали тонкий звон, словно это были драгоценные подвески, нежно ударявшиеся друг о друга. Угольный плат неба серебрился звездной пылью. И лишь одна звезда светила ярче всех на сизом замороженном горизонте.

И тут я испуганно обернулся и вскрикнул от увиденного. Позади, из сиренево-фиолетовой дымки ледяных долин, обрамленных снежными стенами, вырастали колонны… Растянувшиеся на долгие мили, необъятные стальные колонны с взметенными стягами. Черное. Белое. Красное. Град. Солнце. Тис. Стрела. Бог. Кружевная кисея инея легла на кольчуги, кирасы, шлемы, копья, мечи и щиты. Окутала плащом, скрыла, застудила. Фыркали мохнатые лошади, с шумом выдыхая густой молочный пар. Недвижные всадники на них чего-то ждали. Чьи-то ненавистные взгляды пожирали меня. Почему я здесь? Почему я не там… у себя дома, в доме, где сотрясаются стены от далеких разрывов? На какой странице "Res Prisca" я остановился? И почему погасла свеча. Где спички? Почему я…

- Ты видишь звезду? - громоподобный голос ударил соборным колоколом, оглушил, сдернул на колени.

- Ты видишь звезду? - снова повторил он.

- Да… вижу…, - еле слышно пролепетал я. Однако меня услышали.

- Так назови ее! Выкрикни!

- Нет…

- Выкрикни! Выкрикни! Выкрикни!

- Не знаю ее имени… забыл…

- Ты помнишь ее! Знаешь! Выкрикни!

- Нет! Нет! Нет!

Звезды дрогнули. Та из них, что светила ярче всех, застряла, запуталась в кроне деревца. Вконец окоченевшие пальцы (я совсем не чувствовал их, последнее тепло по каплям покидало тело) протянулись к ней, силясь ухватить. Воздух становился все плотнее и плотнее, пока не сомкнулся надо мной наподобие коробки гробницы. Дыхание остановилось. Звезда ускользнула, утекла сквозь пальцы, когда я вспомнил…

- Арк… Тур… Арктур…

- Арктур! Арктур! Арктур! - я оглох от раскатистого эха голосов, одновременно выдохнувших это.

- Арктур!

- Ты назвал ее… Я знал, что ты не забудешь…, - вождь смотрел на меня сквозь пелену, застлавшую глаза. Так хотелось сорвать ее, но я не мог.

- Ночь… Ничего не вижу… Я… умираю?

- Ты не умрешь. Сегодня ты вспомнил. Значит, еще будешь жить. Теперь нам ничего не угрожает. Звезда выведет нас.

- Как… хорошо…Ночь…

- Ночь. Спи…Ты устал… Укажи мне путь в ночи…