Для истории Русского рока подходит трехчастная схема
развития в духе К. Леонтьева: от первоначальной простоты к
цветущей сложности и далее к вторичному упрощению. Период цветущей
сложности настал после краха ненавистного рокерам Совдепа.
Сиюминутная перестроечная политика текста и жеста ушла вместе с
врагом. Наступившая "свобода" оставила открытым лишь отчаянный
путь внутрь себя, своей души. Это уже не "место для шага вперед"
(Цой), это возвращение.
К истокам ведет и Калинов Мост. Его цветущая
сложность - записи песен 1990-93 гг., времен распутья. Название
обязывает - Мост ведет к истокам, но идут по нему и в обратном
направлении, встречая настоящего Врага, а не дряхлых "красных
собак".
Самодеятельный варварский драйв перестроечных
концертов, благодаря которым КМ и стал известен, сейчас
воспринимается как дела давно минувших советских дней. И совсем не
цепляет: "Гуд бай Америка, О, где я не буду никогда"…
Читая в сборнике 1989 г. "Soviet Rock" статью
Александра Дугина, близкого тогда к обществу "Память",
по-английски воспевающего ранний "Мост" как "истинно русскую",
национальную фольк-рок группу, трудно сдержать ухмылку. А ведь еще
там написано о каких-то девушках в sarafan на концертах…
Зато
сам Дмитрий Ревякин уже к 1990-му вырвался за пределы черно-белых
политических столкновений. В глуши родного Забайкалья он идет к
иным горизонтам.
Родина самого лидера "Моста" и его песен - место
символическое: реки Ингода, Катунь, Ишим вели к легендарному
Беловодью, вольной крестьянской стране, куда отправлялись семьями
и деревнями вплоть до 30-х гг. 20-го века. Мифическая страна
свободы, где-то у "троп в Китай", по дороге в которую сгинула не
одна сотня зачарованных странников. Она была не только поэтическим
народным мифом, символом паломничества к самому краю Света, но и
реальностью. Знаменитые "бухтарминские" крестьяне были уверены,
что нашли Беловодье - бурная пена упомянутых рек, горные ледники
оправдывали название своим цветом, плодородье и недосягаемость
долин обеспечивали безподатную "белую" жизнь в русской Агарте.
От драйвово-косовороточного стиля (все же на голову
превосходящего унылые "народные" стилизации типа Бичевской)
Ревякин шел к глубинам собственного национального.
От
этнического последнее отличает многое. На первый взгляд
национальное все и состоит из таких отличий.
Благодаря отличиям Нация наследует этносу в
условиях футуристической постреволюционной современности, сохраняя
глубочайшую связь с народным (этническим) духом. В противном
случае реликты прошлого "консервируются" и имплантируются в живую
ткань космополитичной современности. В результате получается
профанация. Стиль "этно" в музыке (российский "Иван Купала",
например) представляет собой пример такого решения проблемы
преемственности в духе постмодерна. Это не только к музыке
относится, разумеется.
В противовес растущим сейчас, как грибы после дождя,
консервативным проектам существует, условно описанный как
национальный этно-символизм (определение Энтони Смитта из книги
"Национализм и модернизм"). Символ, образ отражает, передает суть
означаемого ("этнического" в данном случае) благодаря внешней
непохожести. Грубо говоря, "Д" как "домик" - исключение,
подтверждающее правило.
Возможно, "Калинов мост" времен своей цветущей сложности - один из немногих удачных примеров создания своеобразной культурной оси этно-символического национализма. Новое прочтение непонятного, или опошленного матрешечным ритмичным ширпотребом русского фольклора.
Прочтение не по букве, а по духу. Казачьи песни
современности, как однажды назвал свое творчество Ревякин.
Только прошедший Калинов мост ступит, наконец, на
твердую почву берега, хотя самого путника - уже не узнать…
Попробуем выделить основные символы текстов.
1.Берег.
И в ветра пыльный
рывок
Вплети горячие сны,
Возьми пригоршню
тревог,
Светлей обрыва.
Начало - на берегу. Тревога, обрыв над рекой. Берег зовет
теплом, обволакивает уютом. "Лодки не смолены берег греют".
Остаться здесь:
"Греть травой
Обрывы рек"
Но память о прошлом возвращает к жизни. Река времени, зовущая
своим покоем в круг жизненных циклов, рождений, рода еще живет под
ледяным щитом современности:
Измерь покой
Сестрой Окой.
Узлом
венка
Поймай века.
От бурь жестоких остынь,
Звоном веди
мосты
В изломах брони - полыньи
Нам не прорваться по льду - значит "Высекать мосты" к другому берегу.
2. Память.
Вернуться куда?
Распластался безумным ононцем.
Не замай, дай вернуться в
май,
Тронуть росы губами.
И укрыть скорлупой
коры
Горе-память.
Такие "переправы" жгут за спиной. Тень славного прошлого заслоняет еще неизведанную весну. Мир, сконцентрированный вокруг домашнего очага и его защиты (или вокруг каких-то еще нравственных ценностей, хотя они сводятся к этому), не существовал никогда, как бы нам не хотелось в это верить по принципу "укололся и забылся": себя оправдать каждый повод найдет. "Горе-память": лед, зима, мороз и сумрак черного утра - исходные символы, начало Моста.
Пережить эту долгую зиму
Не хватает ни
слез, ни сил.
Я забыл горем горькое имя,
Память клочьями
износил.
Догорать за спиной оставил
Переправы, гулял
вразнос:
Мой горячий исток
Декабрями издох, -
Он
замерз.
В одном из интервью Ревякин сказал, как понимает слово "Русь" -
для него это "память в движении", динамика.
"Вечно
женственный", материнский исток (Родина), Богородичный мотив
сберегается до поры в стороне: "Думал птицей лететь над водой…
молиться о Той, что сберегла крыла". Думал… Начинается одинокий
путь.
День вычеркнул
Плач
ичигом
ярым.
3. Полдень.
Восточная созерцательность лишь изредка
замедляет слова Пути, режет их ритм:
Избегнуть глаз,
Пройти одним, -
Не
обронить
Следы в песок
Упругих лет
В зените,
высшей точке дуги Калинова моста - одинокий герой. Его
"самовластие" - вольность в духе казаков-лыцарей древней Сечи,
дерзких новгородских ушкуйников, внуков Святослава. Ослепленный
полуденным солнцем ломает все рамки и границы, забывает о
покинутом и чаемом берегах, о самом пути, отчаянно предаваясь
нижней стихии воды, реки, драконоголовых языческих ладей,
высеченных из той же, мостовой породы. "Поток, дикий неук, в плен
увлек".
"Когда реки мне были сестры, а
ветер назвался братом, -
Потерялся гордыней летней…"
Евразийский сверхчеловек теряется в бесконечности (и
безначальности) русского пространства. "Гон в полдень безымянных,
гон в полдень - без исхода". Осознание безысходности слепой речной
гордыни упирает
Очи в землю-
Значит,
смерть для тебя близка.
А ремень рук
Не дает небо
расплескать.
И короткий
Крик расколет шлем
головы.
Мелодия безысходной русской тоски, на которую Ницше готов был разом променять все свои западные прозрения о сверхчеловеке:
И строгим росчерком
Мне
напророчила
Полдень умыть слезой.
Даром же палица
Яростно скалится
-
Смех не вернуть резней.
Слеза одинокого полудня обжигает:
Помню, в прошлом
Сам был рослый
-
Головой бороздил облака.
И обжег Солнцем в смоль светлый
разум.
Зыбкая стихия воды оборачивается гибельной смутой, не
оставляющей места победителю:
В смуту
жаждал иной награды
Принимай плеть и залп свинца
У глубокого
рва,
Где породистый нрав
Ждал венца.
Напряженная борьба противоречий, полюсов - внутри собирательного героя. Смута, восстание, междоусобие, гражданская война. Это и есть бой на Калиновом мосту. Только встретившись и сразившись с собою, одинокий путник обращается к Другому, появляется внешняя связь:
Здесь каменеют дожди
Ядом, полуденной
спесью
Где же вы? Где, храбрецы?
Стонет Земля, бредит
Небо.
Кто поведет обрести
Заново Дон и Днепр.
Синие Дон и Днепр...
Зенит пройден, солнце полудня начинает поворот к оттаивающей
земле.
И уйти молвой в мокрый день
снегом талым
Тропой лихих гуляк в разрывы передряг
Где верит
Сечь
4. Возвращение.
Серебрится устам
ручей:
Нелегко без надежд
возвращаться...
Правда - не в "надеждах", а в самом возвращении, хотя путь звал и вел вперед. И в прирученном словом ручье. "Дикий неук" теперь "серебрится устам". Вернулся…
А я не успел попрощаться
с тобою до слез
-
Легко обернуться обратно
Кольцо вековечить в
полон колеса
Древний символ возвращения и вновь обретаемого центра - колесо. Его правда объединяет путь "вперед" и "назад", возвращает пространству одухотворенность. Земля "роднится тропой", "ребром телег", мы все ближе к берегу, обрывы времен уже не сквозят прозрачной тревогой.
Колесо - вперед, колесо - назад.
Знает
скрип сердец правды стороны.
Емкие строки. Остается "Вынести на плечах пепел к Югу", "выбрать белый цвет".
5. Пространство нации.
Говоря об обретенном
пространстве "того берега", вспомним об упомянутой концепции
этно-символизма (если уж видим его культурную ось в песнях КМ).
Предположим что этнос, как коллективное единство крови и обычаев,
противостоит нации как особому социальному пространству для
самореализации современного индивида (кровные корни которого
уходят к соответствующим этническим предкам). Культурное,
социальное пространство нации упорядочено символами, отражениями
глубинных архетипов. В символах заключен долгий путь от
невысказанных основ. Соответственно с ними, а не с глобальными,
инородными или консервативными ценностями организуется социальная
жизнь обитателей национального пространства, устанавливаются
горизонтальные связи новой общности. Музыка, ритм, драйв которой
поддерживает органичное индивиду напряжение. В силу
горизонтальности связей такой национализм не имеет ничего общего
со светской религией (фашизм, формы тоталитаризма). Преодоление
культурного разрыва от берега до берега - путь от этноса к нации,
ее новым людям, живущим своим, вольным законом. Вертикальный путь
к Богу - царство не от мира сего, вне времени. В связи с этим не
хотелось бы "мистических" прочтений.
Песни "Моста" - один из вариантов национального
этно-символизма. По крайней мере, КМ иллюстрирует его динамику. Он
переносит современников в невидимую, уединенную, внутреннюю Русь -
оборотную сторону, спящий потенциал безысходной,
застойно-кризисной позднесоветской и россиянской действительности
(негатив от Башлачева до "Банды Четырех", Sixty Nine и многих
других). Слушаешь этих парней - и все ясно, радуешься, что кто-то
прорубается сквозь джунгли Системы. А КМ золотого периода
воспринимали совсем по-другому: "О чем поют вроде не понятно, а в
кайф и чувствуешь - родное, наше!".
Хотя и за Мостом ждет уже
внешняя брань:
Дикой
кастой
Опереться о красный щит.
Заблудиться,
Растерять по камням грехи.
Серой
птицей
Улететь в облака с руки.
И надежду
Унести под
рубахой в бой.
Братцы, тешьтесь!
Кто схоронит ее с
собой.
В стихах Ревякина мы не найдем конкретных рекомендаций,
описаний, типов. В них есть нечто большее. Воссоединение свободной
личности - зачарованного странника, кочевника, казака и
национальной почвы, берега.
Не менее важно и то, чего в этих песнях нет. Возможно, послушав или прочитав где-то прямым текстом о крутизне "нордических языческих предков" или "царских опричников", некто тут же ими и станет. Что делать в таком незамутненном состоянии сейчас, представить трудно. Оставаться восторженным "истинно-верующим" фанатом, аутсайдером, маргиналом? Но это и нужно Системе.
6. Умолчали.
Названная так песня (1994 г.) должна
была бы стать последней. "Так Умолчали…" - этим уже сказано все.
Поставлена точка, сквозь которую рвется энергия Вечного,
недосказанного, чего-то большего. Группа "Калинов Мост" и
распалась вскоре. Однако, через несколько лет был собран новый
состав и началась фаза вторичного упрощения.
Качество музыки улучшилось, даже было снято несколько
видео-клипов, написана пара-тройка хитов для радио. Но после
"Умолчали" творчество Моста стало походить на само-пародию. Уже на
альбоме "Оружие" - на саундтрек к фильму "а ля рюсс" с витязями в
вязаных свитерах вместо кольчуг. Знающие старый Мост по инерции
иногда ходят на участившиеся ("ребятам надо зарабатывать деньги!")
концерты, раз за разом ожидая оживления, всякий раз получая только
разочарование. О новых песнях Ревякина чем меньше скажешь, тем
лучше. Они стали тем, от чего ушли - мейн-стримовым роком с
сарафанными или даже патриотическими(!) элементами,
альтернативными группе "Любэ" и Газманову. Эпос остался лишь в
записях. Программы изредка разбавляются старыми шедеврами, спетыми
и сыгранными без сучка, но и без задоринки. Группа действительно
стала звучать более качественно. Экстенсивный, внешний рост присущ
вторичному упрощению в ущерб драйву. Когда слова не могут идти
своими ногами, их сажают в навороченные электрические коляски для
калек. Такая судьба постигла русский рок времен "Нашего Г'адио".
Размыкающая обрядный круг песня КМ "Иерусалим" знаменует
возможность органичного продолжения эпоса. Песня так и осталась
одинокой в своем роде.
Во времена до посмертной реанимации "Моста" Ревякин не сидел
сложа руки. Неизвестные публике песни 90-94 гг. были записаны в
мощный альбом "Обряд" нового проекта "Ревякин и Соратники". Более
того, поэт повелся с "фашистами". Тогда абсолютно не рубящие в
теме журналисты так и писали в коротких заметках: "Наряду с
Летовым стал фашистом".
Короткий эпизод вступления Ревякина в НБП описан в книге
Лимонова "Моя политическая биография". Там выдвигается версия, что
Ревякин попросту сошел с ума на глазах у партийцев. Некоторые
нацболы-очевидцы подтверждают версию. Вполне возможно. Иначе
коренной перелом в творчестве трудно объяснить. Похожая история
произошла с Федором Чистяковым (группа "Ноль"). Записав яростный
альбом "Полундра" (1993 г.), дядя Федор слег, и, выписавшись, стал
свидетелем Иеговы. А сейчас успешно гастролирует.
С другой стороны, много говорят об обращении Ревякина к
христианской вере. Тогда возможна ситуация творца, сжигающего (в
прямом или переносном смысле) свои творения из прежней жизни, по
примеру Гоголя и многих других. Но, все равно, глубокий смысл
нынешнего "опопсения" не ясен.
Хотя какая, в сущности, разница. Если мы говорим о воздействии
глубин национальных архетипов - личность их передатчика не столь
важна. Он оставил себя, сгорев в старых песнях. Поэтические
образы, метафоры живут и вне рамок отдельных текстов, сплетаясь в
новые узоры, в узлы (один из частых образов Ревякина,
напоминающей, помимо прочего, о сетевой эпохе). На таком внешне
безначальном принципе был построен очерк.
А пояс старых песен найдет своих героев. Стрела, искра слетает с замкнутого круга: "След огня в небесах оставить".