*MESOGAIA*
Imperium Internum
(РОССИЯ - УКРАИНА - БОЛГАРИЯ)


Автор неизвестен
Что сами либералы думают о либерализме

Статья написана на основе доклада на коллоквиуме «Современная социальная концепция: либеральное видение» в «Горбачев-Фонде» (осень 1993 г.)

В том непрекращающемся споре различных идей и концепций, который представляет собой история политической мысли, единственным допустимым критерием может служить лишь практический ответ на вопрос, какая форма политической организации эффективнее противостоит общественному хаосу. Прочность политических систем, также как устойчивость цивилизаций или культур, проявляется не в их непосредственном противостоянии друг другу, но в способности сдерживать внутренний энтропийный процесс. Поэтому генезис политической науки и философии один - ощущение опасности политического и социального небытия. Из этого же ощущения рождается и либерализм - определенный тип решения все той же экзистенциальной проблемы.

Для того, чтобы выделить некий инвариант либерализма на Западе и в России, констатировать, возможно, его кризисное состояние (о чем не перестают твердить его старые и новые критики), следует сначала определить и сформулировать основной, глубинный вопрос всей общественной мысли, на который либерализм как частное философское и политическое течение попытался дать свой, отличный от иных, ответ. Если этот "либеральный ответ" продолжает оставаться действенным - никакого кризиса нет. Если же общий вопрос "либерально" уже (а может быть, еще) не решается, тогда, действительно, есть смысл говорить о "кризисе либерализма".

Зачастую полагают, что вопрос, решением которого занимается либерализм, звучит так: "как возможен общественный порядок, если допущена свобода индивида?" Я бы сказал, что в этой формулировке смешаны и искомый универсальный вопрос всей политической мысли, и частный, либеральный ответ на него. Попытаемся их разъединить.

Универсальный вопрос политической мысли (которым задается в т.ч. и либерализм), по моему мнению, таков: "как возможен социальный порядок, если он в данный момент отсутствует или находится под угрозой?" А собственно либеральный ответ на этот вопрос состоит в следующем: "Общественный порядок возможен тогда и постольку, когда и поскольку допущена свобода человеческой личности".

Либеральный взгляд на проблему соотношения "хаоса" и "порядка" сформировался как один из ответов на классический вопрос Гоббса: "Если имеет место "война всех против всех", то каким образом возможен социальный порядок?" Как известно, в английской политологической классике на этот вопрос были даны три принципиально разных ответа.

Первый из них - "реставрационный" - был дан Робертом Филмером в трактатах "Необходимость неограниченной королевской власти", "Патриарх: защита естественной власти королей против неестественной власти народа", в "Замечаниях" на "Политику" Аристотеля и "Левиафан" Гоббса и т.д. Позиция Филмера (во Франции ее аналогом можно считать концепцию "абсолютного суверенитета монарха" Ж.Бодена) состоит в следующем: если сегодня налицо кризис социальности, а вчера его не было, то нужно "вернуться во вчера" путем реставрации абсолютной власти полубожественного монарха.

Второй ответ на вопрос "как из состояния "войны всех против всех" утвердить социальный порядок?" был дан самим Гоббсом. Если хаос естественно вытекает из животной природы человека ("человек человеку волк"), то усмирить "всеобщее зверство" способен только "Искусственный Суперзверь" - "Государство-Левиафан". Мне кажется (чуть ниже я скажу об этом), что "ответ Гоббса" собственно к либерализму также отношения не имеет.

Наконец, третий ответ был дан Джоном Локком. Восстановление социального порядка из хаоса возможно при обеспечении частного автономного пространства каждой личности. Два других варианта (Филмера и Гоббса), по мнению Локка, не только не обеспечат социального порядка, но, напротив, спровоцируют еще больший беспорядок. Вот этот третий ответ и есть в общем виде суть либеральной альтернативы.

Вернемся, однако, к Гоббсу. Почему я не решаюсь причислять его теорию к "семейству либерализмов" и считаю если и родственником, то очень дальним и, скорее всего, незаконнорожденным? Во-первых, гоббсовская интерпретация человека как "зверя" опасно легитимирует варваризованные формы индивидуальной самочинности (как "наверху", так и "внизу" общественной пирамиды), которые, я уверен, являлись и являются главным барьером на пути цивилизованного либерального обустройства любого общества, в т.ч. российского. Во-вторых, гоббсовский ответ на вопрос о форме организации социального порядка, т.е. конструирование им Левиафана как "Суперзверя", нелиберален по существу, ибо "субъектом воления" здесь выступает не личность, а государство. Верно, конечно, что, согласно Гоббсу, первым актом всемогущего Левиафана должно стать разграничение социального поля на "коммунальные" и "приватные" пространства. В Англии с ее демократическими традициями подобный расчет был, возможно, оправдан. Иное дело в России: надежда на то, что

Левиафан, выросший из русского варианта "войны всех против всех", сразу же приступит к выгораживанию и защите автономных пространств, по наивности равна вере в ленинско-сталинский тезис о том, что государство при социализме будет постепенно отмирать по мере своего все большего развития. Могу предположить, что "подтягивание Гоббса к либерализму" призвано помочь объяснить (и оправдать) те государственнические формы, в которых во многом развивался российский либерализм.

Сформулирую свой основной тезис: главный враг истинного либерализма - не консервативная реставрация, не "коммунальность" и даже не деспотизм. Его главный враг, как и у любых других цивилизационных проектов, - варварство и хаос. Особенность либерализма в том, что именно в свободе личности, обеспеченной собственностью и правовыми гарантиями, он находит способ преодоления хаоса и варварства. Иные, конкурирующие проекты нейтрализации "войны всех против всех" (монархическая реставрация, "Левиафан" и пр.), по мнению классического либерализма, не просто неприемлемы морально, но деструктивны практически и, следовательно, решениями проблемы общественного порядка считаться не могут.

Выдвижение Локком идей правовой защиты индивидуальной собственности и "власти большинства" было проявлением его заботы об упорядочивании общества, а отнюдь не абстрактным морализированием по поводу "антигуманных" конструкций своих оппонентов. Удержать социальность не властью тотальной государственности (она исторически исчерпала себя и сама стала источником беспорядка), а с помощью власти общества, предоставления личности автономного пространства и доминировании правового закона - вот главные тезисы либерализма.

Отсюда - сразу несколько важных выводов. Первый: архаичный социум, построенный на принципах нормативного распределения, вообще не нуждается ни в каком либерализме (равно как и в "свободе", "демократии" и пр.). Второй: в динамично развивающемся обществе в ситуации, когда старые регуляторы перестают выполнять свои интегративные функции, либеральное решение, напротив, может оказаться единственно спасительным для социального порядка. Третий: либерализм, занесенный "извне", из органичного контекста в контекст, где он объективно не нужен, часто вырождается в деструктивный индивидуализм, инспирируя общественный хаос. Наконец, четвертый: если порядок по-старому уже не удерживается, попытки жесткой реставрационной "сборки" ведут к еще большему развалу, однако "либеральная подстраховка" социально не подготовлена, то социум может оказаться бессильным перед натиском "нового варварства".

Изучая проблему соотношения "коллективности" и "индивидности" в доклассовых обществах, я поражался изощренности традиционной системы в попытках нейтрализации персонального начала, минимизации любых частных отклонений. Это и понятно: в архаичной, жестко распределительной системе самодеятельность индивида могла породить, разумеется, не "либерализм", а распределительный хаос. Поэтому в традиционной иерархии ценностей особость расценивалась скорее со знаком "минус"; именно носители "зла" (ведуны, преступники и т.д.) наделялись чертами неповторимой индивидуальности (дикий зверь, который "гуляет сам по себе", в таком типе сознания всегда более индивидуализирован, нежели человек). Это доказывают и общеизвестные механизмы социальной нивелировки членов общины, равно как и способы "выбраковки" индивидов с отклоняющимся поведением, тех, кто выбивался из строжайше фиксированных рамок традиционно понимаемой "общественной нормы".

Недоверие к индивидуальной самочинности, способной спровоцировать центробежные тенденции и хаотичность, из традиционной практики закономерно перешло в политологическую мысль в качестве одного из важнейших постулатов. Платон в своей политической утопии весьма категорично отрицал возможную пользу от визита в "идеальное государство" некоего гения, отличающегося умением делать все, т.е., как бы мы сказали, обладающего "гармонической развитостью": "Если же человек, обладающий умением перевоплощаться и подражать чему угодно, сам прибудет в наше государство, желая показать нам свои творения, мы преклонимся перед ним..., но скажем, что такого человека у нас в государстве не существует и что недозволительно здесь таким становиться, да и отошлем его в другое государство". Страшен не гений-одиночка (с ним, возможно, все в порядке) - страшны массы "непродуктивных индивидов", потенциальных "новых варваров", которых гений может совратить с пути законопослушания и лояльности сословно-кастовой системе. Кстати, и Аристотель, при всех разногласиях с Платоном, тоже считал именно "непродуктивную индивидность" главным врагом социального порядка: "Государство - продукт естественного развития, и человек по природе своей - существо политическое. Кто живет...вне государства, тот или сверхчеловек, или существо недоразвитое в нравственном отношении...; такой человек по своей природе только и жаждет войны, а сравнить его можно с выбитой из ряда пешкой на игральной доске".

Искушение самочинной волей - важнейшая проблема, которую в полной мере учитывали и классики европейской либеральной мысли. Скажу больше: значение и историческая правота либерализма всегда определялась не привлекательностью и прогрессизмом его моральных посылок, а реальной способностью нейтрализовать "новое варварство" как выплеск непродуктивного индивидуализма, канализировать автономную активность человека в социально конструктивное русло. Задачей либерализма стала, таким образом, не декларация свободы "индивида вообще", а защита свободы личностей, достигших определенного уровня развития и доказавших (на основе выдвинутых либерализмом критериев) свой цивилизационный статус.

Вольтер, к примеру, был озабочен не только защитой прав просвещенной личности, но в неменьшей степени и вопросом нейтрализации разрушительного потенциала "непросвещенного варвара", способного смести любые "пространства личной свободы": "Атеист, бедный и свирепый, верящий в безнаказанность, будет дурак, если не убьет вас, чтобы присвоить ваши деньги. Чернь станет ордой разбойников". Для недопущения этой перспективы либерализм был готов (во имя все тех же "приватных пространств личности"!) пойти на союз и с государством, и с религией ("если бы Бога не было, его следовало бы выдумать"). В своей критике атеизма Гольбаха и Гельвеция Вольтер, сам будучи религиозным скептиком, откровенно писал, что ограничителем непросвещенного индивида может быть только Бог, ибо в его отсутствие "я сам для себя бог, я пожертвую всем миром ради моих фантазий, если к этому представится случай; я живу без закона, я не смотрю ни на кого, кроме себя. Если другие существа овцы, то я сделаюсь волком; если они куры, то я стану лисой".

Либерал Вольтер, как известно, был противником и широкой демократии, ругал Ж.-Ж.Руссо "вольнодумцем с большой дороги" (именно за невнимание к "качеству" тех индивидов, которых тот призывал на арену истории), полагал, что "на чернь надо надевать намордник, как на медведей", и не желал "иметь чернь ни сторонником, ни противником": "Мы легион доблестных рыцарей, защитников правды, которые допускают в свою среду только хорошо воспитанных людей".

Либерализм, как видим, никогда не самоустранялся от решения главного вопроса всей политической мысли - "как не допустить варвара в политику?", но, напротив, был предельно этим озабочен. Закономерна в этой связи общая консервативная тональность классического либерального умонастроения, хорошо выраженная Монтескье: "Во времена невежества люди не ведают сомнений, даже когда творят величайшее зло, а в эпоху просвещения они трепещут даже при совершении величайшего блага. Они чувствуют старое зло, видят средства к его исправлению, но вместе с тем видят и новое зло, проистекающее из этого исправления. Они сохраняют дурное из боязни худшего и довольствуются существующим благом, если сомневаются в возможности лучшего". Псевдолиберальный, "не ведающий сомнений" ("иного не дано!") активизм, раздувающий антисоциальные вожделения индивида, Монтескье считал показателем предельного "невежества".

В этом общеевропейском контексте становится, надеюсь, очевидным, что русский либерализм не имел, да и не мог иметь каких-либо особых отличий от либерализма западного. Пушкин, Чичерин или Струве - это и есть либералы в классическом смысле, ибо дают ответ сначала на главные вопросы - "как защитить социальность от варварства?", "как не допустить варвара в политику?", а потом уже внутри этого общесоциологического императива заявляют приоритетность расширения и защиты прав и свобод личности. Ибо, повторяю, главная интенция настоящего либерала - не в том, чтобы любой ценой "отщепиться" от государства, общины и пр. (недаром слово "отщепенчество" имеет концептуальный и при этом сугубо негативный смысл в либерализме, к примеру, Петра Струве), а чтобы расширить и защитить автономные пространства творческой (в широком смысле человеческой "продуктивности") личности.

Отечественный либерализм вообще крайне прагматичен и свободен от морализаторства. Он, конечно, еще более консервативен, чем либерализм западный: лишенный западных "цивилизационных тылов" (традиций античного права, рыцарского кодекса, форм сословной автономии и пр.), развиваясь в России как "пространстве повышенного исторического риска", он менее, чем где-либо еще, мог позволить себе радикализм, способный привести не к "гражданскому обществу", а к "бунту, бессмысленному и беспощадному". Отсюда же - и слабости отечественного либерализма, его "сплющенность" между охранительством и нигилизмом, высокая степень его зависимости от патронажа коммунальных форм (государства, общины), а когда приходит время действовать - регулярный проигрыш революционно-радикальным партиям.

В русской мысли давно проведено разграничение между двумя типами русского индивидуализма - "свободой" и "волей". Свобода - конструктивна и социальна, воля - деструктивна и асоциальна. Кстати, примерно таким же образом ставил вопрос и Монтескье, различая понятия "свобода" и "независимость": "Необходимо уяснить себе, что такое свобода и что такое независимость. Свобода есть право делать все, что дозволено законами. Если бы гражданин мог делать то, что этими законами запрещается, то у него не было бы свободы, так как то же самое могли бы делать и прочие граждане." Страна свободы, согласно Монтескье, - Англия. Страна, где царствует "независимость индивидов", - Польша, в которой "цель законов" - "независимость каждого отдельного лица и вытекающее отсюда угнетение всех". Кстати, именно реализации в России "польского варианта" как воплощенной формы "дурного синтеза" между Западом и Востоком особенно опасались и русские мыслители.

Конкретные проявления русского либерализма многообразны, но в основе их лежит один и та же проблема:как избежать социального хаоса и защитить при этом автономию человеческой личности? Отсюда - порой неожиданные союзнические отношения либеральных мыслителей с силами, которые, по их мнению, способны гарантировать защиту индивидуальных прав и свобод. В этой связи я не могу, например, отлучить от русской либеральной традиции идеи ранних славянофилов о том, что русская община парализует лишь "варварскую", "звериную", "непродуктивную" ипостась индивида и, напротив, способствует реализации ее творящей человеческой ипостаси. Становятся более понятными в этом контексте и идеи "либералов-государственников" типа Б.Чичерина или П.Струве о том, что только сильное правительство способно охранить частные права и свободы; расчет же на "общество" ненадежен, ибо в России оно склонно к антигосударственному отщепенчеству, возбуждению "низменных инстинктов масс" и провоцированию общественного беспорядка.

Повышенная степень консерватизма не мешала, однако, русским мыслителям постоянно проверять русского человека на готовность к реализации либерального порядка. А.Пушкин, например, делает это в "Медном Всаднике". Вывод, правда, неутешителен: "индивид не готов". Прав Георгий Федотов: в поэме не два основных персонажа, а три - Всадник, Евгений и... стихия разбушевавшейся Невы. Пушкин не случайно сравнивает последнюю со "зверем" и "варваром": "Нева вздувалась и ревела, Котлом клокоча и клубясь, И вдруг, как зверь остервенясь, На город кинулась..."; "Осада! приступ! злые волны, Как воры, лезут в окна" и т.п. Кто в силах обуздать хаос: Государство или Личность? В образе "Медного Всадника" Пушкин подтверждает историческую правоту Империи и Петра Великого как единственно возможных усмирителей варварской стихии, - не только природной, но и социальной, "бунта бессмысленного и беспощадного". Интересны между тем последующие метаморфозы, произошедшие с "Всадником" в русской литературе: если у Пушкина это "Укротитель Зверя" (конь под императором, поднятый им "на дыбы над бездной", - это ведь и есть Россия), то в "Петербурге" Андрея Белого "Всадник" - символ деградировавшей Империи, который, "уздой железной" сдерживая и парализуя "Общество", сам и становится главным источником варваризации.

Русский либерализм получил в начале века реальный шанс выступить в качестве главного гаранта социального порядка. Однако либеральная альтернатива качанию русского маятника между хаосом и деспотизмом оказалась снова несостоятельной. И не только потому, что личность в России (как полагают многие, относящие себя к либералам) не смогла в очередной раз вырваться из корпоративных пут, блокирующих всякую индивидуальную автономию, - это лишь одна сторона медали. Другая ее сторона, на которую сегодняшние либералы стараются меньше обращать внимание, демонстрирует, что большевистская революция была прежде всего апофеозом распределительного хаоса, где главным действующим лицом выступил разнуздавшийся и лишенный нравственных стабилизаторов индивид. Александр Изгоев (как и другие авторы знаменитого сборника 1918 года "Из глубины") точно заметил, что "русский большевизм" явился учением не столько коллективистским, сколько индивидуалистическим: "Никогда в обществе социальные связи не были столь слабы, столь надорваны, как во времена официального царства социализма. Человек человеку волк - вот основной девиз этих страшных дней. Сотрудничество и общность были лишь во время преступления. После него, при дележе добычи каждый думал лишь о себе, сталкивая с дороги более слабого или неопытного. Стадо волков, вырывающих друг у друга добычу... И все декламации о социализме, о пролетарской солидарности, о пролетарской дисциплине, о совместной работе на общее благо - все эти сантиментальные разговоры являлись лишь аккомпанементом к сценам первобытного каннибализма".

Беда русского либерализма состояла в том, что он в очередной раз не смог противопоставить разнуздавшейся русской "воле" творческую и ответственную "свободу". Последующая тоталитарная регламентация (это очень важно сегодня понять) явилась лишь компенсацией за еще большую трагедию - трагедию социального распада и революционаристско-нигилистического самоуничтожения России, утратившей (говоря словами С.Франка) "инстинкт национального самосохранения". Тоталитаризм стал лишь репрессивной формой упорядочивания социальности, мимикрирующей под традиционалистскую, но, конечно же, ею не являющейся. Если позволить себе аналогию, то в России либеральный "вариант Локка" проиграл симбиотическому "варианту Филмера-Гоббса" - неотрадиционалистскому полусакральному Левиафану. И в первую очередь либерализм уступил тоталитаризму в способности обеспечить социальный порядок, парализовать деструктивный разгул индивидуального своеволия.

Сегодня Россия снова находится перед выбором. Хочется надеяться, что на этот раз, когда все иные варианты социального упорядочивания кажутся "отработанными", Россия окажется готовой к реализации закономерного и - одновременно - вынужденного либерального проекта. Главный враг на этом пути - не пресловутая "русско-советская тяга к коммунальности", а радикальный псевдолиберализм, нечувствительный к главной цивилизационной (в том числе и либеральной) проблематике "недопущения варварства в социальность".

В заключение хочу напомнить слова Федора Степуна о том, что причина поражения русской буржуазно-либеральной революции начала века (а перевод социального порядка на либеральные основания был бы действительно великой революцией) состояла в "отсутствии во всех нас, ее творцах и деятелях, духа творческой созидательности и законопослушной деловитости." Отсюда совет последователям: "немного больше европейской выдержки, европейского чувства возможного". Эти слова заставляют снова припомнить вечную либерально-консервативную истину, особо значимую в России: свобода, как и культура, никогда и никому не гарантирована. А несвобода поджидает людей в том числе и в обличье особенно тонкого искусителя - "бескомпромиссного борца за свободу".

(http://www.sps.ru/?id=206905&cur_id=204835)


A HAIL TO THE GODS OF CREATION !
A HAIL TO THE KING OF THE WORLD !
A HAIL TO THE METAL INVASION !
A HEAVENLY KINGDOM ON EARTH !