*MESOGAIA*
Imperium Internum
(РОССИЯ - УКРАИНА - БОЛГАРИЯ)


Александр МАСЛАК
Теория солидарности



“Теория солидарности”. Под таким названием 14 декабря 1915 года в Саратове, на общем заседании Киевского и Саратовского юридических обществ, профессор Киевского университета Святого Владимира Евгений Васильевич Спекторский зачитал свой доклад, посвященный новомодной тогда во Франции идеологии солидаризма. Этот доклад не получил какого-либо широкого резонанса в российском обществе. Более того, вряд ли можно сказать, что освещенные профессором Спекторским идеи как-то кардинально повлияли на историю страны их происхождения - Франции. Идеология солидаризма так и осталась неразвившимся эмбрионом, находящимся на обочине истории политических учений. Но, тем не менее, со всей уверенностью можно предположить, что будь общество тогдашней Российской империи внимательнее к некоторым посылкам “теории солидарности” - дальнейшая история на территории 1/6 части земного шара получила бы немного другое развитие.

Какое это все имеет отношение к современной Украине? Чтобы понять это следует совершить пространный экскурс в область истории идей.

Антиномии революции

Большинство революций в мире происходило и происходит по своему оригинальному и неповторимому сценарию. Тем не менее, основные причины и последствия у большинства из них довольно схожи. К причинам следует отнести, прежде всего, острый социально-экономический антагонизм между разными слоями общества. К последствиям – недовольство основных “движущих сил революции” ее конкретными результатами. То есть все начинается с вопросов “кто виноват?” и “кого мочить?”, а заканчивается вопросом - “за что боролись?”. Поэтому после революции открывается путь как к “термидору” (некоторому частичному возвращению к дореволюционному состоянию общества), так и к новой революции. Впрочем, подобные перипетии могут стимулировать и появление новых идей, призванных адекватнее ответить на вечно надоедающие вопросы.

Что-то подобное происходило в европейской истории на протяжении длительного периода после Французской революции 1789 года. Это событие окончательно положило в Европе конец состоянию общества, которое некоторые историки и социологи называют “домодерным” или “традиционным”. Обществу, которое основывалось на идеях феодальной иерархичности и универсальной христианской религиозности. На смену ему пришло состояние “модерна”, основными чертами которого были господство крупного капитала, централизация политической власти, секуляризация ценностей и т.п. Собственно говоря, сам процесс перехода был достаточно длительным, и историки традиционно видят его корни еще в эпохах Ренессанса и Реформации. На протяжении длительного периода до Французской Революции традиционное общество в Европе само “рыло себе могилу”, превратив христианство из универсального средства понимания мира в формальный морализм, а феодальную иерархию, основанную на автономности сословий, в централизованный монархический абсолютизм. Образно говоря, от полноценного живого общественного организма осталась только безжизненная, заскорузлая оболочка. И вот именно Французская революция конца XVIII столетия стала тем символическим моментом, когда эта “оболочка” была окончательно выброшена на “свалку истории”.

Знаменитая триада 1789 года – “свобода, равенство, братство” была своеобразной квинтесенцией общественных идеалов эпохи модерна. Свобода понималась, прежде всего, как юридическая и экономическая эмансипация личности от государства и его опеки. Равенство - как формальное уравнение свободных индивидов перед законом и администрацией. Принципы свободы и равенства нашли свою реализацию в двух порождениях Французской революции – свободе гражданского оборота, основанной на принципе незыблемости частной собственности, закрепленной Кодексом Наполеона, и административной централизации. Третье составляющее триады – “братство” - должно было компенсировать отказ от прежних религиозных и исторических идеалов, которые консолидировали традиционное общество. Этот принцип в реальности не нашел ни юридического, ни политического выражения в эпоху модерна.

Довольно скоро принципы свободы и равенства вступили в полосу противоречий. Эмансипация капитала привела к резкому усилению имущественного расслоения общества. На основе экономической и политической свободы вырос порядок фактического неравенства, неравенства имущих и неимущих, неравенства капитала и труда. И это неравенство во многом превосходило социально-экономические противоречия предыдущей феодальной эпохи. Всякое же посягательство на это неравенство со стороны публичной власти отвергалось, как покушение на свободу. В среде апологетов неограниченной экономической и политической свободы индивида сформировалась идеология либерализма. С другой стороны идея равенства в некоторых кругах все более стала ассоциироваться с идеей принудительного уравнивания и активного вмешательства государства в социальную и экономическую жизнь общества с целью это уравнивание обеспечить. Из этого посыла выросли идеи социализма и коммунизма. Лишенное традиционных религиозных консолидирующих принципов общество было обречено на вечный антагонизм свободы и равенства. Этот антагонизм был причиной все новых и новых революций, потрясавших общество модерна.

Консервативная альтернатива

Как реакция на противоречия, порожденные эпохой модерна, и возникла теория солидарности, а позже и сам солидаризм как идеология. И хотя сам термин “солидризм” вошел в обиход в начале ХХ века (конкретнее - в 1907 году) во Франции, истоки теории солидарности следует искать в идеях немецких философов-романтиков первой половины ХІХ столетия. Тогда ряд консервативно настроенных авторов (Франц фон Баадер, Адам Мюллер, Карл Винекльбах (Марло), Эрнст фон Герлах) критикуя нарастающие противоречия молодого буржуазного общества, выдвигали альтернативу в виде возвращения к добуржуазному идеалу корпоративно-сословного братства. Адам Мюллер, например, сравнивал государство с “семьей семей”, а сословия считал соответствиями элементов семьи. Теоретики консервативного корпоративизма ХІХ века, признавали необходимость регуляторного вмешательства государства в общественную и экономическую жизнь страны, чтобы защитить интересы каждого сословия и каждого гражданина. Но роль буфера между государством и гражданином должны были исполнять автономные органы сословного самоуправления – корпорации (не путать с современными финансово-промышленными корпорациями). На общегосударственном уровне сословные ассамблеи должны были ограничивать власть монарха, обеспечивая “вечную и историческую законность в Церкви и государстве в противовес всевозможным тираниям”. Кроме того, особая роль отводилась Церкви, которая должна была взять на себя нравственное руководство обществом, и заботу о нищих и нуждающихся. Таким образом, идеал сословно-корпоративного братства, основанного на принципах христианской нравственности, противопоставлялся идеологии буржуазного “мамонизма” (термин Томаса Карлейля). Впрочем, в то время все это выглядело довольно утопично.

Теоретики коропоративизма подвергались нападкам, как со стороны либералов, так и социалистов. И те и другие обвиняли (иногда вполне справедливо) их в том, что под красивыми словами о христианской нравственности и корпоративно-сословной солидарности, скрывается желание сохранить отжившие себя сословные привилегии дворянства и духовенства. Карл Маркс в своем “Манифесте Коммунистической партии” обозвал подобную идеологию “феодальным социализмом”. Идеи консервативно настроенных философов-романтиков постепенно маргинализировались. Но именно они оказали решающее воздействие на формирование концепции христианского социализма и христианской демократии в конце XIX столетия, на формирование концепции христианского профсоюзного движения. Кроме того, эти идеи были прямыми предшественниками немецко-австрийской ветви солидаризма ХХ века.

“Реставрация” во имя прогресса

Второе дыхание идеи солидарности получили во Франции в начале ХХ столетия в совершенно иной общественно-политической среде. Прежде всего, это были лидеры умеренно-реформистской партии Радикалов и радикал-социалистов. Большинство из них были членами антиклерикального крыла масонства и убежденными республиканцами. Так что к ним ярлык консерваторов и клерикалов никак не клеился. Основным мотивом, заставившим их искать “третий путь” между индивидуалистическим либерализмом и уравнительным социализмом была острая “борьба классов и социальная война”, социальный антагонизм, грозивший похоронить политическую систему Французской республики. Остановить надвигавшуюся социальную катастрофу и была призвана идеология солидаризма, которая стала почти официальной во Франции в годы, предшествующие Первой мировой войне. Придя к власти и осознавая, что в результате краха режима “Третьей республики” власть в стране может перейти либо к радикальным марксистам, либо к монархо-националистическим кругам, деятели Радикальной партии решили найти для аморфного принципа “братства” из знаменитой революционной триады более-менее жизнеспособное и действенное воплощение. Воплощение, способное консолидировать раздираемое антагонизмами французское общество.

Главными теоретиками солидаризма во Франции были нобелевский лауреат и лидер партии Радикалов и радикал-социалистов Леон Буржуа, Селестин Шарль Альфред Бугле, Леон Дюги и Жан Ориу. Солидаристы в своих теоретических построениях отказывались от традиционного для Франции противопоставления индивида и государства. По их мнению, и государство, и индивид, взятые сами по себе – не более чем интеллектуальные фикции. Реально существуют не эти абстрактные понятия, а ассоциации людей. Каждый человек обязан своим существованием во-первых своим предкам, а во-вторых - окружающему его обществу, благодаря которому только и возможна его нормальная жизнедеятельность и благосостояние. Общество понималось ими как состояние постоянного квази-контракта. У каждого человека есть долг по отношению ко всем живым людям, соответственно услугам, полученным им благодаря усилиям всех. Этот обмен услугами образует содержание связывающего всех людей как бы договора ассоциации, неформального квази-контракта. Кроме того, общество понималось не как некая арифметическая сумма индивидов, а как своеобразная “федерация” более мелких ассоциаций - общественных организаций и профессиональных групп. Государственная же власть понималась лишь как сила, проистекающая из осознания гражданами их взаимной зависимости, но никак не как самодовлеющая, отчужденная от общества бюрократическая машина. Законодательство, соответственно, понималось, прежде всего, как социальное законодательство, призванное равномерно распределять тяготы и выгоды человеческого общежития.

Исходя из этого, менялся и принцип построения законодательной власти, которая должна была адекватно выражать мнение общества как федерации профессиональных групп. Дюги, например, отрицал традиционный взгляд на законодательный орган как на выражение общей воли народа, понимаемого в смысле арифметической суммы индивидов. Не удовлетворял его и принцип пропорционального партийного представительства, призванного показывать спектр политических симпатий общества. Его идеалом была законодательная палата, состоящая из представителей профсоюзных групп, выражающих их профессиональные интересы. Вся государственная система должна была выглядеть следующим образом: на верхнем уровне правительство, действие которого сводится к выполнению технической работы по надзору и контролю, на нижнем уровне - профсоюзные группы, сильно интегрированные, соединенные в федерации по профессиям и имеющие политическое представительство, обеспечивающее ограничение власти правительства.

Таким образом, солидаристы переносили центр внимания от публичной власти на самоуправляющееся общество. Система правительственной централизации заменялась системой широкой общественной децентрализации. Это соответственно должно было привести к децентрализации права, которое понималось как регламентация деятельности профессиональных союзов и иных общественных организаций.

При всем своем прогрессизме солидаристы довольно неожиданно, бессознательно повторяли некоторые тезисы консервативных романтиков XIX столетия. Фактически их общественный идеал приближался к образу общества Средних Веков, когда по выражению Гегеля, не было государства, а было только общество - децентрализованное, самоуправляющееся, связанное взаимными договорами и мало зависящее от централизованной публичной власти. Система же профессионального представительства прямо копировала корпоративно-сословный идеал. Такое сходство дало повод Спекторскому заметить, что если в XIX веке Средние Века идеализировались во имя поэтической и политической реставрации, то в начале ХХ столетия они стали идеализироваться во имя прогресса.

Нужно заметить, что солидаристы подвергались критике со всех сторон политического спектра. Либералы обвиняли их в мнимом социализме и стремлениях ограничить свободу частной собственности и рыночных отношений. Социалисты считали теорию солидаризма попыткой затушевать классовую борьбу, заменить компромиссом действительное и радикальное решение социального вопроса. Консервативные католические круги справедливо обвиняли солидаристов в интеллектуальном плагиате. К тому же, позаимствовав у консервативно настроенных католических авторов внешние формы корпоративно-сословной модели государства, идеологи солидаризма яростно обрушивались, в своих теориях и государственной практике, на религию и церковные институции. Принадлежность деятелей Партии радикалов и радикал-социалистов к антиклерикальному масонству делала их с одной стороны непримиримыми врагами католической церкви, с другой приближала их к миру крупного капитала, для которого масонство является своеобразным “элитным клубом по интересам”, одним из инструментов лоббирования собственных интересов.

Впрочем, большинство идей французских солидаристов так и остались на бумаге, не найдя своего практического воплощения. После Первой мировой войны солидаризм перестал считаться полуофициальной идеологией Французской республики. “Третья республика” стала классическим примером олигархического государства, где реальными хозяевами ситуации стали “триста семейств” - ограниченный круг финансово-политической элиты. Партия радикалов и радикал-социалистов, несмотря на свой декларируемый реформизм, стала заурядной коррумпированной политической структурой. В конце концов, она проиграла конкуренцию на левом фланге с более последовательными социалистами и коммунистами, которые охватили своим влиянием рабочий класс. С другой стороны, средний класс все более поддавался влиянию разнообразных националистических сил, которые взяли себе на вооружение корпоративистские и солидаристкие идеи, и которые, в своей голлистской разновидности, пришли к власти в 1957 году.

Несвоевременные истины.

Другая разновидность солидаризма сформировалась в начале ХХ века в Германии и Австрии. В отличие от прогрессистского и материалистического французского солидаризма, немецко-австрийские солидаристы (Генрих Пеш, Густав Гундлах, Освальд фон Нелл-Бройнинг, Отмар Шпанн и Густав Ермеке) основывались на философской теории христианского универсализма. Поэтому для них ценность общества состоит не столько в том, чтобы удовлетворять те или иные материальные потребности человека, сколько в том, чтобы формировать человека как духовно-моральную личность. Общество понималось прежде всего как “духовное единство”, как своеобразный естественный организм. Индивид с его естественными правами воспринимался положительно, но вместе с тем он становился составной частью общественного целого. Государство же понималось как продукт социальных инстинктов, оно является необходимой и высшей формой человеческого общежития, призванной обеспечивать порядок и гармонию общественного целого. Впрочем, такая важная роль государства не могла поглотить человеческой свободы, которая должна стать гарантом вечного социального порядка.

В экономической сфере это выражалось, по мнению Генриха Пеша, в том, что важнейшую роль тут должны играть три фактора: 1) моральная установка индивида; 2) профессионально-общественные организации; 3)государство. Этические качества человека неизбежно вызывают у него чувство социальной справедливости и порядка. Это те постулаты, которые Пеш категорически приписывает любому конструктивному члену общества, в чем он видит один из главных факторов здорового развития хозяйственной жизни. Вторая регулирующая и упорядочивающая сила общества – профессиональная и сословная солидарность. И, наконец, третий фактор экономической жизни – государство. Оно – высший судья в экономических спорах, и его решение является окончательным. Его регуляторная функция состоит в том, что оно всегда должна отстаивать первенство общих интересов.

Конечно, принцип такого регулирования сильно отличался от привычного для нас государственно-бюрократического контроля над экономикой. Главные цели и пределы такого регулирования должны были определяться специальным органом правительства, исполнителями же регулирования должны были быть профессиональные организации, каждая из которых имела бы юрисдикцию над относящейся к ней производственной сферой.

Идеи солидаризма и корпоративизма были в 1930-х годах активно взяты на щит римско-католической церковью, которая с их помощью пыталась создать противовес набиравшим силу тоталитарным идеологиям, умело жонглировавшим социальной демагогией. В реальной государственной практике была предпринята попытка их реализации в Австрии. В 1934 году, после подавления мятежа поднятого коммунистами и левыми социал-демократами, австрийский канцлер Дольфус провозгласил корпоративную конституцию. Впрочем, через три месяца он был убит во время другого мятежа, поднятого на этот раз нацистами. Дело Дольфуса пытался продолжить его преемник на посту канцлера – Шушнигг. Но геополитическое положение Австрии явно не благоприятствовало успешной реализации этого эксперимента в те времена. В марте 1938 года Австрия была оккупирована и аннексирована нацистской Германией, и корпоративная конституция “канула в Лету”.

Впрочем, в период между двумя мировыми войнами было осуществлено еще несколько попыток реализации идеала корпоративного государства. Это прежде всего социально-экономический эксперимент в фашистской Италии. Действительно в 1926 году государственное устройство Италии было перестроено по корпоративистскому образцу. Но основной принцип фашизма – “вне государства нет индивида, нет и групп (политических партий, обществ, профсоюзов, классов)” - никак не вписывался в рамки идеологии солидаризма. То же самое, в меньшей мере, можно сказать и о попытках реализовать корпоративную модель в франкистской Испании и салазаровской Португалии. И в Италии, и в Испании, и в Португалии корпоративно-профсоюзные структуры превратились в бюрократизированный придаток государственной машины. Они никак не повлияли на решение социально-экономических проблем, что и привело к краху этих политических режимов.

Поражение немецко-австрийских солидаристов было обусловлено целым рядом факторов. Главным из них была утрата римско-католической церковью способности влиять на социальные процессы. Основной причиной этого была все более возрастающая секуляризация (обмирщение) самого католичества. Девальвированное содержание католической религии уже не могло быть интегрирующим социальным фактором, как это было в эпоху Средних Веков. Соответственно, и сам Ватикан уже не мог воздействовать на социальные процессы как прежде.

Впрочем, тем или иным образом, идеи солидаризма были частично реализованы в странах Западной Европы уже после Второй мировой войны. Правительства социал-демократических и христианско-демократических партий, наученные историческим опытом, приведшим к великим социальным потрясениям ХХ века, вынуждены были пойти на реализацию принципа “социального государства”. “Социальное государство” активно включало профсоюзы в решение тех или иных социальных и экономических проблем, проводило активную регуляторную политику, призванную снизить расслоение в обществе, улучшить материальное положение социальных “низов”, активно способствовало созданию мощного и влиятельного сектора неправительственных общественных организаций. Английский исследователь Алан Коусон в своей книге “Корпоративизм и политическая теория” утверждает, что солидаристский корпоративизм фактически утвердился в послевоенных Австрии, Швеции, Норвегии и Голландии. Элементы солидаризма присутствовали и в политической практике “хустисиалистской” партии, созданной Хуаном и Эвитой Перон в Аргентине. Правда, нигде в этих странах термины солидаризм или корпоративизм официально не употреблялись.

Глобализация и солидаризм

Конец эпохи “социального государства” начался в 1980-х годах, вместе с так называемой “неолиберальной волной” в экономике (связанной с именами Маргарет Тэтчер и Рональда Рейгана) и началом “эпохи глобализации”. Собственно, начало эпохи глобализации совпало с завершением эпохи модерна, утвердившейся с победой Французской революции конца XVIII века. Эпоха глобализации знаменует собой постепенное перерождение двух главных результатов Французской революции - централизованного государства и частной собственности. Благодаря эволюции частного капитала основную роль в мире начинают играть транснациональные сетевые структуры (и экономические, и политические) и контролируемые ими международные организации. Современные ТНК уже никак не вписываются в рамки традиционного понятия “частной собственности”. Более того, это уже и не “коллективная частная собственность” акционерного типа. Современные ТНК постепенно трансформируются в децентрализованные механизмы контроля над экономической, политической и информационной сферами социума. Иногда эти механизмы находят свою формализацию в виде различных наднациональных и межгосударственных структур, иногда нет. Постепенно эти структуры минимизируют роль централизованного государства.

Но создается и мощная оппозиция подобным глобальным контролирующим структурам. В СМИ и общественном сознании за ней закрепился термин “антиглобализм” или “альтерглобализм” (движение за другую глобализацию). Альтерглобализм имеет две разновидности. С одной стороны это разнообразные левые (марксистские и анархистские) международные и сетевые организации. В основном их деятельность выражается в проведении разнообразных карнавальных акций (как “экстремальных” - типа массовых беспорядков, так и “солидных” - типа всевозможных “социальных форумов”). Как правило, эти акции являются безрезультатными и активно используются мировой элитой для “канализации” протеста и “выпускания пара” противниками глобализации. По существу, левое “альтерглобалистское” движение является одним из инструментов глобальных механизмов контроля. Другим видом сил противостоящих глобализации являются организации, выступающие за сохранение этнокультурной идентичности, и движения, вступающие за глобализацию, основанную на определенных этико-религиозных принципах (исламские, христианские и т.п.). И те, и другие силы находятся вне сферы внимания мировых СМИ или же “демонизируются” в них, и, как правило, сознательно выталкиваются в поле экстремизма (исламский альтерглобализм – яркий тому пример). И именно в этой второй разновидности альтерглобализма скрыт мощный потенциал для развития идеологии нового солидаризма. Идеологии, основанной на принципах религиозной, этнической и профессиональной солидарности народов.

По сути, как и эпоху Средних Веков, на первый план в мировой политике выходит общество. И от того насколько оно способно к самоорганизации, структурированию и консолидации, и от того насколько оно способно защитить свои собственные представления о социальной этике и социальной справедливости зависят его возможности в новом глобализированном мире. Национальное государство способно противостоять наднациональным структурам настолько, насколько оно является органичной частью общества, призванной управлять им в экстремальных условиях современности, а не отчужденной бюрократической контролирующей структурой. Глобализации, основанной на “корпоративизме” ТНК, должна быть противопоставлена глобализация, основанная на корпоративизме солидарных обществ. И именно в этом сущность “нового солидаризма”.

Солидаризм и “Украина после Майдана”

Идеология солидаризма не является чем-то новым для Украины. Другое дело, что, как и в Европе, она находилась в тени более влиятельных идеологем. Например, цитаты из трудов известного украинского экономиста начала ХХ века, автора теории “кооперативного социализма” Михаила Туган-Барановского, можно встретить в сочинениях центрального теоретика австро-немецкого солидаризма Генриха Пеша. Явно солидаристской была созданная Вячеславом Липинским теория “классократической трудовой монархии”. Многие исследователи проводили параллели между его теориями и идеями Отмара Шпанна. В 1946 году вышла книга идеолога “мельниковской” фракции ОУН Осипа Бойдуника “Национальный солидаризм” и солидаризм вплоть до 1970-х годов был официальной идеологией этой украинской эмигрантской партии.

После обретения Украиной независимости об идеологии солидаризма почти не вспоминали. Приблизительно в 2001 году о солидаризме как идеологии партии “Новая сила” заявил ее лидер Юрий Збитнев. Правда достаточно скоро стало понятно, что “Новая сила” является не более чем очередным политтехнологическим проектом “донецкого пула”. Отыграв незавидную “техническую” роль на выборах 2002 и 2004 года, “Новая сила” ушла в информационную тень. Очевидно, до новых выборов. В 2003-04 годах существовала также молодежная организация “Украинское братство солидаристов” во главе с Андреем Юсовым. Созданная активистами антикучмовских акций, эта организация поначалу проявляла заметную активность. Но в 2004 году она влилась в “желтую” “Пору”, в которой фактически растворилась. Юсов стал одним из лидеров политической партии “Пора” и о солидаризме уже почти не вспоминает.

Между тем, именно идеология солидаризма является наиболее перспективной в современной Украине. Подтверждением тому являются бурные события, которые потрясали Украину в период с лета 2004 по лето 2005 года. Можно много спорить о природе “идеалов Майдана”. Но вряд ли можно согласиться с мнением тех, кто называет “оранжевую революцию” либеральной или буржуазной. Во-первых, явно не либеральным, если не антилиберальным, был основной электорат “оранжевых” - жители аграрных регионов Центральной Украины. В основном их протест был обусловлен вполне консервативными и солидаристскими инстинктами – желанием видеть “честную и сильную” власть, не отгороженную от общества бюрократической стеной, и положить конец разворовыванию государства олигархами. Во-вторых, основные лозунги “оранжевых” - “Богатый поможет бедному” и “Разом нас багато - нас не подолати!”, никак не вписываются в рамки либеральной идеологии, выступающий за максимальный индивидуализм, как в экономике, так и в общественной жизни. Зато вполне справедливо можно назвать эти агитационные слоганы солидаристскими.

Суть этого улавливали некоторые из лидеров “оранжевых”. Например, Юлия Тимошенко, в интервью британской “Индепендент” заявила, что ей “не нравятся ни Маркс, ни Хайек”, то есть ни либеральная, ни социалистическая идеологемы, и что миссия Украины в ХХI веке – дать миру новую идеологию. Позднее она уточняла, что таковой идеологией является обновленный солидаризм. О солидаризме как идеологии партии “Батьківщина” заявляли и другие лидеры БЮТ – Олег Билорус и Андрей Шкиль. Правда, подобными заявлениями все и ограничилось. Хотя вполне оправданным с точки зрения оздоровления общественной морали и воплощения идей общественной солидарности были попытки проведения политики “социального государства” и пересмотра результатов незаконной приватизации государственного и коммунального имущества. Но эти попытки вызвали мощную информационную войну, как в отечественных, так и зарубежных СМИ. Забавно было читать рассуждения какого-нибудь экзотичного Андерса Аслунда о “предательстве идеалов Майдана” или авторов с не менее экзотичными для наших мест фамилиями о мнимом “социализме” нового украинского правительства в какой-нибудь “Вашингтон пост” или “Уолл-стрит джорнал”. Можно было иронизировать по поводу истеричной статьи издателя киевского “Корреспондента” Джеда Сандена “Когда оранжевая революция стала красной?”. Вполне можно было понять и издателей журнала “Металлургический компас”, которые размещали на обложке своего издания карикатуру на премьера с подписью “Раскрепощенная женщина – оплот социализма”. Более настораживающими были заявления представителя госдепа США Пола Картера, заведующего в Вашингтоне “украинскими делами”. Сей американский знаток украинской действительности выразил свое возмущение повышением пенсий в Украине и “высказываниями некоторых высоких чиновников о преимуществах государственной собственности на экономические объекты и дальнейшей неопределенностью насчет такого сложного вопроса, как реприватизация предприятий”. Но намного печальнее оказалось то, что украинские лидеры оказались слишком восприимчивыми к такому внешнему влиянию. Все они как один начали активно оправдываться и защищаться от обвинений в своем мнимом “социализме”. Фактически, в “долгий ящик” были отложены обещания расследовать все случаи незаконного разграбления государственного и коммунального имущества. Вместо этого мы можем наблюдать возню вокруг передела собственности нескольких “образцово-показательных” объектов. Долго ли продержится курс на построение “социального государства”, покажет время. Еще одной из фундаментальных ошибок новой власти стало ее быстрое отчуждение от приведших ее к “властному Олимпу” народных масс, бюрократизация, окостенение и постепенная “коррупцизация” новых украинских правителей.

Все это способствует росту разочарования среди бывшего “оранжевого” электората. Естественно, этим не может не воспользоваться “голубая” оппозиция, выражающая интересы крупного посткучмовского олигархического капитала. Лидеры “голубых” планируют на сентябрь-октябрь 2005 года начало активных и массовых протестных акций, которые будут продолжаться вплоть до мартовских парламентских выборов 2006 года. Уже сейчас в эту кампанию вкладываются немалые деньги. Трудно сказать, насколько подобная тактика “голубой” оппозиции будет успешной, и удастся ли ей взять реванш за поражение в 2004 году. Важно другое – новая власть ничего не сможет противопоставить этим акциям. Кроме бюрократического монстра НСНУ, у нее нет массовой опоры. С громкими фразами типа “революция закончилась”, лидеры “оранжевых” погасили все попытки общественной самоорганизации участников “оранжевой революции” и тем самым сами лишили себя организованной опоры в обществе.

Впрочем, резкое деление украинского политического спектра на “оранжевых” и “голубых” постепенно исчезает. Оба противостоящих политических лагеря постепенно дробятся и раскалываются. Что не удивительно в силу отсутствия у обоих лагерей сколько-нибудь внятной консолидирующей стратегической цели и, тем более, политической идеологии. Возможно, что в результате этого процесса появится сила, которая воспользуется упущенным в политическом сезоне 2004-05 шансом. Шансом, который предоставляет теория солидарности.


A HAIL TO THE GODS OF CREATION !
A HAIL TO THE KING OF THE WORLD !
A HAIL TO THE METAL INVASION !
A HEAVENLY KINGDOM ON EARTH !