Максимов Константин Павлович
ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ ТЕОЛОГИИ
http://zhurnal.lib.ru/m/maksimow_k_p/
makkon@inbox.ru
В России истина почти всегда
имеет характер фантастический.
Ф. М. Достоевский.
Глава 1.
DEVIL EX MACHINA
- Как формулируется второй закон
термодинамики?
Я скорчил кислую мину:
- Энтропия непрерывно возрастает.
Вот на этом-то я и споткнулся.
Р. Хайнлайн. "Иов, или Осмеяние
справедливости".
В последние годы повесть А. и Б. Стругацких "За миллиард лет до конца света", написанная еще в начале семидесятых, неожиданно оказалась в центре своеобразной полемики. Ее необычность заключалась в том, что участники обменивались не привычными в подобных случаях критическими статьями, а полноценными литературными текстами.
Дискуссия началась с публикации в сборнике "Время учеников" повести "Трудно стать Богом" известного писателя-фантаста "четвертой волны" В. Рыбакова. Формально она являлась прямым продолжением "Рукописи, обнаруженной при странных обстоятельствах", но при этом все основные моменты исходного текста оказались проинтерпретированы едва ли не с точностью до наоборот, на что намекал уже подзаголовок - "Рукопись, не найденная до сих пор". А в следующем сборнике "Время учеников 2" появился отклик В. Васильева в виде короткой повести "Богу - Богово...", где "сиквел" Рыбакова подвергся аналогичной процедуре.
Между тем в собственно "Миллиарде" повествование ведется от лица современника авторов и по этой причине привязано к совершенно конкретным временным координатам. Хотя действие практически не выходит за пределы многоквартирного дома, по немногочисленным, но точным деталям уверено воссоздается эпоха зрелого социализма. Эпоха, уже ставшая мифом. Справедливости ради отметим, что некоторые из ее достижений были вполне реальны. Например, семья главного героя - научного сотрудника, причем "не слишком-то удачливого", - имеет отдельную квартиру, может позволить провести отпуск на море, планирует покупку телевизора... Упоминающаяся на первых же страницах небывалая июльская жара прямо отсылает к лету 72-го, когда страшная засуха поразила страну.
"Невозможно было жить в эти дни. Сознание меркло - падали прямо на улицах. Путали адреса, не узнавали знакомых. В учреждениях мертвели брошенные столы, в магазинах исчезли очереди. Духота пропитывала влажные стены квартир. Телевизоры глохли. Вода из кранов шла теплая, больная, вызывала тоску и отвращение к жизни" [1].
Парадокс, не объяснимый с позиции господствующего тогда "материалистического" мировоззрения: относительный рост материального благополучия происходил на фоне стремительно возрастающей духовной эрозии. В этом смысле страна действительно приближалась к состоянию выжженной пустыни, несмотря на обилие научных учреждений и институтов. Повесть Стругацких можно рассматривать как одну из самых глубоких (и художественно выразительных) попыток осмысления кризиса, постигшего советскую интеллигенцию после блистательного взлета в шестидесятые. Столь полно передать весь "ужас, стыд, отчаяние, ощущение бессилия" тех дней могли только люди, сами пережившие нечто подобное.
Шестидесятники были первым советским поколением, которому дали почувствовать вкус свободы. Моментально последовавший рывок во всех без исключения областях науки впечатляет до сих пор. "Что-то физики в почете, что-то лирики в загоне", - ревниво отмечали поэты того времени. Сказка на глазах становилась былью. Горизонты познания вдруг распахнулись во всю ширь, и до звезд, казалось, вот-вот подать рукой...
Недаром главный герой повести Дмитрий Малянов по профессии звездный астроном. Благодаря его теоретическим изысканиям рождается новая модель Вселенной: "В желтом, слегка искривленном пространстве медленно поворачивались гигантскими пузырями осесимметричные полости, материя обтекала их, пытаясь проникнуть внутрь, но не могла, на границе материя сжималась до неимоверных плотностей, и пузыри начинали светиться. Бог знает, что там начиналось..." [2].
Однако ужесточение режима, сменившее недолгую "оттепель", быстро развеяло радужные перспективы. Наступала "глухая пора листопада"... И в первую очередь под давлением оказались те, чей талант уже успел раскрыться.
"Ведь что оправдывает нашу жизнь? Деяния. То, что произведено, выработано, сотворено действием. Только действием выражает себя талант. Действием, в результате которого появляется новое" [3]. Чтобы можно было с удовлетворением воскликнуть, как Малянов: "Этого, брат, до тебя никто не делал!" Но как раз свободное действие и стало практически невозможным. Лишь ценой неимоверных усилий, безжалостно калеча свои творения, удавалось хоть что-то вынести в мир. До какой степени установка на самоцензуру способна войти в плоть и кровь, демонстрирует случай Глухова: "огромная его, Глухова, работа, для которой он материал набирал чуть ли не десять лет, идет сейчас коту под хвост из-за очень странной идиосинкразии, которая у Глухова вдруг обнаружилась. А именно: стоило Глухову сесть писать это самое исследование, как у него начинала зверски болеть голова, до рвоты, до обмороков..." [2].
Общая беда, объединившая столь не схожих между собой героев "Миллиарда" - здесь и сексуально озабоченный изобретатель Губарь, и неугомонный весельчак физико-химик Вайнгартен, и "не умеющий жить" астроном Малянов, и маленький уютный востоковед Глухов, и загадочный полковник Снеговой, и аристократический Вечеровский, "очень крупный математик - мировая величина" - заключается в их безусловной талантливости. А самое краткое определение таланта: "это человек, действующий самостоятельно" [3]. Поэтому все они представляют серьезную угрозу для Системы, где нормы общественного поведения соответствуют дисциплине раба.
"То ли мы действительно так хорошо воспитаны временем, страной, то ли мы, наоборот, - атавизм, троглодиты? Почему мы так мучаемся?" - горестно вопрошает Глухов. По крайней мере, над "воспитанием" самого Глухова неплохо потрудились, сделав из него воплощение Социальной Нормы: "Он был какой-то очень от мира сего: с аппетитом выпил и хотел еще, с детским удовольствием ел икру, чай предпочитал цейлонский, а читать больше всего любил детективы". Впрочем, и остальные "потерпевшие" вряд ли сильно от нее отклонялись, судя по той легкости, с которой приняли его в свой круг.
Но что за сила заставляет их мучиться, даже будучи низведенными в рабское состояние? Ответ нам уже известен: талант. Как крошечный зеленый росток в своем неудержимом стремлении к свету рано или поздно взламывает панцирь асфальта, так и энергия развивающегося таланта не имеет верхней границы.
Способность переделывать мир убедительнее всего характеризует "человеческую сущность человека", и с этой точки зрения каждый человек несет в себе потенциальный зародыш таланта. "Он не у всех проявляется, но только потому, что обстоятельства жизни останавливают развитие человеческой сущности на каком-то предварительном этапе" [3]. В противном случае всего могущества Системы оказывается недостаточно, чтобы уничтожить пробужденное человеческое достоинство.
Талант самих Стругацких позволил им поднять обсуждение данной проблемы на уровень подлинного философского обобщения. Роль проводника авторских взглядов в повести исполняет Филипп Вечеровский, именно он вводит понятие Гомеостатического Мироздания.
""Мироздание сохраняет свою структуру" - это была его основная аксиома. По его словам, законы сохранения энергии и материи вообще были частными проявлениями закона сохранения структуры. Закон неубывания энтропии противоречит гомеостазису мироздания и поэтому является законом частичным, а не всеобщим. Дополнительным по отношению к этому закону является закон непрерывного воспроизводства разума. Сочетание и противоборство этих двух частичных законов и обеспечивают всеобщий закон сохранения структуры" [2].
Сделаем лишь небольшое уточнение: "Эта структура - информация" [3].
Итак, разум против косной материи... Взгляд на мир, восходящий к древнейшим гностическим учениям. По словам Вечеровского, "у непрерывно развивающегося разума может быть только одна цель: изменение природы Природы". Позднее Стругацкие обратились к эзотерическому наследию уже непосредственно, и на свет появилась еще одна, не менее странная рукопись, "с эпиграфом на внутренней стороне клапана папки: "...у гностиков ДЕМИУРГ - творческое начало, производящее материю, отягощенную злом"" [4]. Пытливые умы далекого прошлого сумели предвосхитить многие открытия физиков XX века. К этому ряду, возможно, принадлежит и антиэнтропийный механизм Природы, поиском которого занята современная наука.
Несколько лет назад был произведен любопытный эксперимент. На уникальном по быстродействию компьютере методом численного моделирования исследовалось поведение так называемой классической кулоновской плазмы. Вся задача сводилась к решению системы уравнений в рамках классической механики Ньютона для частиц с положительными и отрицательными зарядами, взаимодействующих между собой по закону Кулона. Согласно второму началу термодинамики, в подобной системе энтропия должна возрастать. Иными словами, плазма обязана все время рекомбинировать и греться, пока система не придет к состоянию наибольшего хаоса (максимальной энтропии).
Казалось бы, ничего особенного - рутинная вычислительная процедура. Но даже создателям статистической механики приходилось выводить свои законы на основе умозрительных и интуитивных представлений, так как доступные для того времени эксперименты давали информацию, усредненную по большому числу частиц. Неявно подразумевалось, что законы статистической механики непосредственно следуют из динамических уравнений движения Ньютона, без каких-либо дополнительных гипотез. И вот впервые представилась возможность проверить это предположение непосредственно. Результат ошеломил даже самих экспериментаторов. Плазма категорически не желала рекомбинировать! Следовательно, не выполнялся закон возрастания энтропии, лежащий в основе всего современного естествознания.
Ошибок в расчетах обнаружить не удалось. Оставался единственный вывод: движение частиц по законам классической механики, вопреки общепринятому мнению, не приводит макроскопическую систему к состоянию термодинамического равновесия.
Для нас интереснее другой момент. На основе ньютоновских законов теоретически возможно предсказать координаты и скорости частиц в любой момент времени. Как говорят физики, система помнит свои начальные условия. И в то же время добиться полного соответствия с теорией и "заставить" рекомбинировать плазму удалось только после частичного лишения системы этой памяти. Требуемый эффект был достигнут при помощи специально введенного в программу "внешнего стохастизатора" (наподобие известного "демона Максвелла"), который случайным образом изменял значения скоростей у отдельные частиц.
"Но в старину такой объект называли значительно проще - дьяволом. Действительно, это именно он, дьявол, противостоит созидательному развитию: приводит к смерти живые объекты, заставляя их стремиться к термодинамическому равновесию; стимулирует потерю памяти и забвение уроков прошлого; делает попытку довести Вселенную до тепловой смерти. Его присутствие мы должны ощущать всюду, где выполняются законы термодинамики" [5].
Удивительным образом процесс изучения фундаментальных физических закономерностей приводит нас к дуалистической метафизике - извечному противостоянию сил Света и Тьмы. Ведь социум также можно рассматривать в качестве совокупности индивидуумов-частиц, которые взаимодействуют между собой, обмениваясь энергией и информацией. А тем самым - рискуют попасть под воздействие "внешнего стохастизатора", у Стругацких именуемого Гомеостатическим Мирозданием. По сути, давление сводится к избирательной "очистке памяти" у всех тех, кто готов внести в социум принципиально новое знание.
Интересно, что в отношении самих объектов воздействия все "заморочки" строго инивидуальны: кого-то запугивают, а кого-то, наоборот, покупают. В целом ситуация напоминает роман С. Лема "Солярис", где в процессе контакта героев с невероятно могущественным нечеловеческим интеллектом последний материализует содержание наиболее болезненных фрагментов их психики. Сходным образом, кстати, действует и Демиург из "Отягощенные злом". "Поиски мотивов этого явления - антропоморфизм. Где нет человека, там нет доступных для него мотивов" [6].
"Я всегда знал, что никаких сверхцивилизаций не существует. А теперь, после всего <...> я догадываюсь, почему не существуют", - утверждает Вечеровский. Физики все больше склоняются к мысли, что статистика главнее динамики, и закон возрастания энтропии нужно не выводить, а взять в качестве исходного. Говоря религиозным языком, весь материальный мир находится под властью дьявола - "князя мира сего". Именно так и полагали гностики, видящие в страдающей человеческой душе частицу света, захваченную материей.
"Никто вам не поможет. Никто вам ничего не посоветует. Никто за вас ничего не решит. Ни академики, ни правительство, ни даже все прогрессивное человечество..." [2]. Только в одиночку можно спастись, вырвавшись из владений Демиурга в иную, трансфизическую реальность - царство Божественного Света. Такой шанс предоставляет Метаэго - творческое начало личности, ее "светоносная сущность". Если Эго человека (не говоря уже о "нижних этажах" бессознательного) полностью детерминировано физическими, земными условиями, то Метаэго открывает перед ним высший, космический план Мироздания, вместилище всех мыслимых смыслов.
"Мы и Вселенная". Больше никого и ничего не нужно. Энергия творческого импульса способна сокрушить любые преграды, если, конечно, человек предпочтет не просто жить, но жить созидая.
Важен не результат, а процесс: творческое решение любой задачи увеличивает энергопотенциал созидателя - ровно на величину затраченной энергии. В той же пропорции возрастает и его способность противостоять давлению среды. Ведь механизм таланта (у кого он сформирован) работает независимо от нашего сознания, включаясь в ответ на ощущение дисгармонии в окружающем мире. Созидателю просто не удастся разминуться с задачей. Он вынужден ее решать, поскольку иначе никак не утилизировать этот особый дискомфорт. Зато душевный и энергетический подъем в процессе решения с лихвой компенсирует все прочие неудобства.
Обратим внимание, что за исключением Глухова (видимо, самого слабого в творческом плане) никто из наших героев-созидателей не испытывает прямого вмешательства в работу сознания. Гомеостатическое Мироздание предпочитает действовать окольными путями, используя значительное число статистов и разнообразных спецэффектов - от "милиционера с аберрациями поведения" до атаки шаровых молний. Явная избыточность средств объясняется вероятностной природой "внешнего стохастизатора": массированность призвана компенсировать малоприцельность. "Это ведь на самом деле смешно: такая мощь, такие энергии - и все это, чтобы воспретить человеку разобраться, что бывает, когда звезда попадает в облако пыли..." [2].
С другой стороны, творческий потенциал человека, способного разобраться в звездной динамике, сам представляет сгусток специализированной энергии. Причем не такой уж маленькой - судя по усилиям, которые понадобились для ее нейтрализации. А если еще учесть тенденцию к ее неограниченному росту...
Лучше остальных это понимал Филипп Вечеровский: "Когда мне плохо, я работаю <...> Когда у меня неприятности, когда у меня хандра, когда мне скучно жить, я сажусь работать. Наверное, существуют другие рецепты, но я их не знаю". Разумеется, речь идет о талантливой работе. Только она открывает путь к свободе.
"Впереди еще миллиард лет. Но начинать можно и нужно уже сейчас".
Глава 2.
БОГ-НЕУДАЧНИК
[О Фалесе] рассказывают, что старуха служанка
вывела его как-то из дому созерцать звезды, а он
упал в яму, и в ответ на его громкие стенания
старуха сказала: "Эх ты, Фалес! Не в силах
увидеть того, что под ногами, думаешь познать
то, что на небе?"
Гермипп. "Жизнеописания".
Как мы знаем, "конец света" - развал Советской Системы - состоялся все же несколько раньше, чем полагал Вечеровский. Под обломками Империи оказались погребены последние шестидесятнические иллюзии. Люди, выросшие на книгах Стругацких, встретили ее крушение с энтузиазмом. Они и не подозревали, каким трагическом фарсом способна обернуться история. Но еще меньше они догадывались о дарованной им уникальной возможности испытать на себе то, что довелось когда-то пережить их Учителям.
В повести Стругацких прототипом Малянова послужил один из авторов, а именно - Б. Стругацкий. Отсюда и профессия героя, и Ленинград в качестве места действия. Точный возраст не указан, зато приводится год рождения ровесницы-жены - 1933. Это вообще единственная конкретная дата на всем протяжении повести, и вряд ли случайно она совпадает с годом рождения самого Б. Стругацкого.
У Рыбакова привязок к реальному времени намного больше. По ним можно легко установить, что за масками стругацковских персонажей скрываются ровесники автора, родившегося в 1954 году. Действие "Трудно быть Богом" происходит в первой половине девяностых, двадцать лет спустя после событий, описанных в "Миллиарде". Благодаря этому хронологическому сдвигу Рыбакову удалось воссоздать аналогичную ситуацию, но уже для представителей своего поколения.
"Время жестоких чудес" выразительно проиллюстрировано на примере института, где работает Малянов. "Институт тонул и, как положено утопающему, бился, пускал пузыри" [7]. Хорошо знакомая картина: глупость дирекции, хроническая задержка и без того чисто символической зарплаты, сдача под аренду помещений каким-то сомнительным фирмам... Когда традиционные способы выживания исчерпаны, рождаются совсем уж фантастические проекты. "Последний пузырь назывался "Борьба с кометно-астероидной опасностью". <...> Достоверно выяснить удалось только то, что в международной программе по разработке методик предсказания и предотвращения кометно-астероидных ужасов участвует не только Россия". Самое забавное, что и здесь Рыбаков ничего не придумал. Всесоюзное совещание "Астероидная опасность" было организовано еще в 1991 году, а на следующий год в Санкт-Петербурге на базе Института теоретической астрономии РАН образовался Международный институт проблем астероидной опасности.
Катастрофическое положение, в котором оказалась наука, коснулось не одного Малянова. Практически все герои "Миллиарда" являлись научными сотрудниками, то есть принадлежали к одной из наиболее беззащитных категорий населения бывшего Советского Союза. Их дальнейшая судьба поистине печальна. Малянов подрабатывает литературной поденщиной, пользуясь своим прекрасным знанием научно-технического английского. Однако как ученый он медленно, но верно деградирует: "Мозги зарастали шерстью". Губарь куда-то исчез, Вайнгартен вообще уехал из страны. Разом одряхлевший Глухов шепотом, словно страшную тайну, сообщает Малянову: "Востоковедению - тоже конец!" Но самая поразительная перемена происходит с Вечеровским. "Изящный, умный, чистый" Фил, всегда выглядевший, словно после приема у британской королевы, предстает перед нами в облике бомжа. "Мрачный, загнанный, все время ищущий, откуда ударят, взгляд припертого к стене".
Поскольку автор, как и Глухов, по образованию востоковед, вполне закономерно превращение самого, пожалуй, неприметного персонажа в полнокровную личность. Теперь выясняется, что все эти годы он не только старательно мимикрировал (кстати, по вполне благородной причине - опасаясь за судьбу своих близких), но и пытался постичь смысл произошедшего. Именно Глухов осмеливается первым нарушить негласное табу: "Мне кажется, Дмитрий, мы чего-то не додумали тогда".
Глухова выделяет и другое обстоятельство: он единственный среди героев "Миллиарда" гуманитарий. Когда-то, в далекие шестидесятые, спор "физиков и лириков" решился не в пользу последних. В те времена существовал настоящий культ научного знания, подогреваемый и одухотворяемый шестидесятническим энтузиазмом. Причем это явление вовсе не было отечественной монополией, в той или иной степени оно затронуло абсолютно все индустриально развитые страны.
Но вера в науку возникла не вчера, ее исток следует искать в промышленной революции XVIII века, после чего европейская история понеслась вскачь. Логика научного прогресса нашла отражение практически во всех влиятельных идеологических системах Нового времени. Скажем, по мнению К. Шмитта, подлинная функция марксизма в России заключалась в концептуальном оснащении альтернативной элиты, в роли которой выступили профессиональные революционеры.
"Речь шла о том, что промышленно отсталая аграрная страна испытывала необходимость вооружиться современной промышленной техникой, так как в противном случае ей была обеспечена роль добычи для других более развитых промышленно крупных держав. Таким образом, марксизм из идеологической надстройки второй стадии промышленной революции превратился в практический инструмент для преодоления индустриально-технической незащищенности огромной страны, а также для смещения старой элиты, явно не справлявшейся с исполнением исторической задачи" [8].
Как признавался знаменитый немецкий физик Г. Гельмгольц, подлинной целью его работ было отнюдь не благо человечества: "На самом деле меня толкало вперед неодолимое стремление к знанию". "Благо человечества" скорее по части профессиональных политиков, охотно использующих научные открытия для укрепления собственной власти. Именно совместные усилия ученых и их покровителей породили феномен индустриальной цивилизации, достигшей к середине XX века своего расцвета.
Окончание второго этапа промышленной революции датируется началом 70-х. С этого момента экономика Запада вступила в полосу спада, а Советский Союз - в эпоху "застоя". Стругацкие чутко уловили первые симптомы деструктивного процесса, который постепенно набирал обороты. Союз знания и власти оказался под угрозой: "по мере того как вера в идеологию - и "наверху" и "внизу" - истаивала, соответственно истаивала и вера в науку; ибо последняя оказалась крепче привязанной к идеологии, чем это могли подумать сами ученые" [9]. В итоге российская наука была вынуждена разделить судьбу коммунистической идеи.
"Физики" проиграли. Данное обстоятельство Глухов умело использует в качестве повода для отказа от прежних ориентиров: "Приняв за критерий Мироздания научную составляющую нашей деятельности, мы оказались в тупике". Определенный резон в подобном выводе есть. Ведь социальная энтропия продолжает расти, хотя от прежнего научного потенциала страны остались жалкие обломки.
"А тут еще новый идол появился - рынок. Экономика, основанная на рыночных принципах, ценит специфические знания, порою самые незатейливые, дающие сообразительному пройдохе определенные преимущества перед теми, чье академическое образование не имеет "выходов" в хозяйственную практику; каковое обстоятельство, естественно, оскорбляет "недоходные лбы", если воспользоваться выражением Набокова. Что поделаешь, свободный рынок в значительной мере относится к органической части общественной жизни (об этом писал, в частности, Ф. фон Хайек), и тут всякие полусознательные жучки могут оказаться полезнее иных "мозговиков" с их отвлеченно-планиметрическим мышлением" [9].
Малянов - типичный "недоходный лоб" с ученой степенью. Реалии новой эпохи ввергают его в настоящий поведенческий ступор. "Если Малянов пытался чего-то добиться - именно это-то у него и не получалось. <...> А и получится - усилий потратишь вдесятеро против того, что понадобилось бы кому другому, а результата добьешься вдесятеро меньшего, чем добился бы на твоем месте любой первый встречный..." Виновато, разумеется, Гомеостатическое Мироздание. Измывается над беззащитной жертвой, аки дьявол над Иовом...
В таком положении дезертирство из лагеря "физиков" выглядит совершенно естественным. "Да какой я теперь ученый", - мимоходом бросает Малянов. В душе он полностью согласен с выводом Глухова: "Значит, дело не столько в том, чем человек занимается, сколько в том, какой он?" Иными словами, этика важнее логики. Поэтому и Мироздание давит исключительно по этическому признаку - "за желание чтить добродетель и быть бескорыстным". Глухов даже додумался до светлой мысли, что все наши национальные беды (включая нынешнюю рыночную напасть) являются следствием такого давления. "Не пускают" страну, хоть тресни!
Отношение автора к глуховско-маляновской гипотезе самое положительное. "А это сразу меняет все акценты, не правда ли?" Будто специально главные действующие лица "Трудно стать Богом" - Малянов, Глухов и Вечеровский - по характеру и возложенным на них функциям в точности соответствуют трем членам экипажа Станции Солярис. Малянова роднит с Кельвином безумный страх за близкого человека, а Глухов просто является копией маленького худенького Снаута по прозвищу Мышонок. При этом оба упомянутых лемовских героя в первую очередь озабочены этической стороной вставшей перед ними проблемы. Даже понимание, что "здесь ситуация - вне всякой морали" не освобождает их, как Сарториуса, от моральных обязательств.
Что касается Вечеровского, то в глазах Рыбакова он и есть Сарториус - не сомневающийся в собственной правоте безжалостный вивисектор. "Жрец чистой науки, мучитель собак и кроликов", - по злобному определению рыбаковского Вайнгартена, внезапно "прорезавшегося" из дальнего зарубежья. Впрочем, не является ли его телефонный звонок Малянову очередной "заморочкой"? В "Солярисе", например, когда звучит магнитофонная запись адресованного Кельвину послания-предостережения Гибаряна, сам Гибарян уже давно мертв. Однако неприязнь автора к Вечеровскому слишком велика, чтобы задаваться подобными вопросами. У Лема тот же Кельвин против воли вынужден признать: "Сарториус хотя и антипатичен, но не глуп". Рыбаков не столь великодушен, он не оставляет своему литературному оппоненту ни малейшего шанса.
Диалогу Малянова и Вечеровского в повести отведено центральное место. Правда, говорит в основном Малянов, выкладывая авторские соображения об устройстве Вселенной. Вечеровскому нечего возразить по существу, остается только бессильно злиться и напускать высокомерный вид. Он явно нездоров психически, а от его знаменитого интеллекта осталось одно воспоминание. Какая уж тут дискуссия...
Но послушаем Малянова. Получается у него примерно следующее. Первична не материя, а информация. Цель Творения заключается в непрерывном создании новой информации, для чего в этот процесс вовлекаются все новые количества материи. А "самый экономичный и рациональный способ создания новой информации, - это овеществлять уже созданную информацию в виде материи!" В роли "приводных ремней", обеспечивающих обратную связь, выступают потоки нейтрино. Оригинальной данную концепцию назвать трудно, по сути она сводится к переложению на язык физики евангельской метафоры "вначале было Слово". Любопытно разве что само упоминание о нейтрино: солярисовские фантомы состояли как раз из нейтринной материи.
Главный недостаток "концепции Боженьки" - совершенно не проясненная природа сил торможения. Малянов просто постулирует существование двух основных типов целей - животных и этичных (гипертрофированно человечных), которые обуславливают два полярных типа поведения - эгоистическое и альтруистическое. По его версии, давлению подвергаются исключительно природные альтруисты - "этические извращенцы". "Они начинают воспринимать этику слишком всерьез. Начинают слишком ею руководствоваться. Начинают ставить жизненные цели, обусловленные только ею. Следовательно, начинают вести себя противоестественно. Создавать свой мир. Они подлежат безусловному вытаптыванию" [7].
Кто же спорит: во все времена находились люди, способные довести до идиотизма любые этические императивы. Хрестоматийный пример, описанный Н. Карамзиным по древнерусским летописям - набожность великого князя киевского Владимира. Как истинный христианин, он отказался наказывать смертной казнью убийц и вообще перестал заботиться о боеспособности Киевского княжества. Результаты не замедлили сказаться. "Мудрые епископы и старцы, - пишет Карамзин, - доказали великому князю, что государь должен быть ужасом не только преступников государственных, но и внешних врагов". Просто работа у князя такая. А не устраивает - оставляй княжение и иди в монастырь.
Ошибка Малянова заключается в смешении альтруизма с культурными (этическими) нормами. На самом же деле и эгоизм, и альтруизм относятся к категории животных инстинктов. Уже давно никем не ставится под сомнение существование животного альтруизма. Естественный отбор ведь бывает разный - не только индивидуальный, но и групповой. Именно в результате группового отбора в генотипе человека закреплялись разнообразные формы альтруизма, что заведомо исключает их целенаправленное "вытаптывание". Как показывает случай с великим князем Владимиром, чрезмерный альтруизм одного из индивидов сам способен представлять для популяции серьезную опасность. "Но никогда естественный отбор не доводил какую-либо особенность до уровня предельной выраженности" [10]. Абсолютный эгоист обречен точно так же, как и абсолютный альтруист.
Только очень наивный человек может поверить в существование праведников животного мира. Малянов, по-видимому, из их числа. Он даже гордится своим наблюдением: "И среди животных, наверное, они тоже есть, не зря в каком-то из прозрений лев в раю возлежит рядом с агнцем. Как это я говорил сегодня, сам не понимая, насколько в точку попадаю: волчара, трусящий мимо беззащитной косули..." Пример на редкость неудачный, поскольку в данном случае срабатывает элементарный эгоистический инстинкт. "Сытый хищник и не посмотрит в сторону пасущейся пищи - в таком виде она сохранится наилучшим образом, в отличие от наших холодильников с их усушкой, утруской, вообще порчей и воровством" [11].
Гораздо больше на роль "гипертрофированно человеческой" особенности подходит неуемное любопытство - естественное продолжение ориентировочного и исследовательского инстинктов. Жажда знаний всегда обрекала немалое число людей на жертвы и лишения, и с житейской точки зрения она является качеством скорее противоестественным. "Индивидуальный отбор, вероятно, во все века действовал против чрезмерно любознательных, против стремившихся к познанию. Но зато на генотип, устремленный к усвоению, познанию и пониманию, работал групповой отбор, иногда необычайной мощности" [10].
Малянов, одержимый идеей этичных целей, даже это стремление пытается вывести из альтруизма. "Чтобы раскочегарить мысли в башке" ему, оказывается, необходимо верить в возможность лучшего будущего. "Я должен знать - хотя бы пока работаю, должен знать: то, что я сделаю, кому-то поможет". Гельмгольц весьма удивился бы такому подходу.
Разумеется, настоящий ученый вряд ли будет "подогревать себя лишь мечтами о яхтах, островах, и деньгах", скорее всего и он хотел бы улучшить земную жизнь... Но как "простые люди" гораздо больше, чем счастьем человечества, увлечены собственными заботами, так и ученый поглощен своим делом - поиском истины. По мнению гениального математика А. Пуанкаре, одна из главных целей математики - эстетическая: наслаждение гармонией, восторг от неожиданных перспектив... Причем наиболее возвышенные стороны анализа, как правило, оказываются и наиболее плодотворными.
Только творческая интуиция открывает путь в глубины бытия. Исключив же из рассмотрения сущностное понимание, по определению выходящее за рамки рационального мышления, наука обречена скользить по поверхности явлений. Вечеровский у Рыбакова фактически становится олицетворением "желания постигнуть настолько, чтобы уметь использовать", ставшего характерной чертой познавательной деятельности последних десятилетий. Однако ничего, кроме недоумения, не вызывает и маляновская попытка подвести якобы научную базу под религиозные догматы. "Да, наука не содержит последних истин, но она собирает частичные истины, которые сами по себе важны. Она изучает только поверхности мира, но это поверхности мира, который объективно существует, пронизан единством смыслов и волею Творца устремлен к высшей гармонии" [9].
Вспомним состояние Малянова в момент творческого подъема, когда все "заслонки были сорваны": "Он выволок Вечеровского под фонарь и чертил подобранной тут же, на остановке, обгорелой спичкой формулы и уравнения в грязи, он вдруг перестал бояться; он снова был молод; он снова был бог, и Вселенная, мерцая, раскручивалась у него на ладони". Вселенная, рассматриваемая Маляновым как грандиозный творческий процесс... Может быть, способность к подобным озарениям и есть то главное, что выделяет человека из животного мира?
"Творческое действие - это нормальное состояние работающей души. В ней все происходит по законам природы. И если знать эти законы - можно воздействовать на душу так, чтобы у нее оставалось лишь одна степень свободы - творческое действие. Ну а если этих законов не знаешь, то не удивительно, что любой творческий порыв воспринимается как чудо, авторство которого, естественно, так легко и лестно приписать Богу" [3].
Кельвин, в финале "Соляриса" также задумавшийся о возможном Творце нашего мира, приходит к уже знакомой нам идее: "Этот Бог не существует вне материи и не может от нее избавиться, а лишь этого жаждет..." Действительно, только противодействие рождает необходимость в действии, являясь вечным источником дискомфорта для творческих натур.
Глава 3.
ТАМПЛИЕРЫ НАУКИ
Лишь тогда, когда я бываю невыносимо
несчастен, я обретаю истинное чувство
своей самости.
Ф. Кафка.
В повести В. Васильева "Богу - Богово..." справедливость восстановлена. Теперь мы можем взглянуть на события, описанные в "Трудно стать Богом", глазами самого Вечеровского. К нашему глубокому удивлению, за обликом "махрового фанатика-материалиста и инквизитора" обнаруживается прежний несгибаемый Фил, продолжающий поиски заветного "ключика" к тайнам Мироздания.
"Все, кто не предает идеи, выглядят для предающих фанатиками" [11]. Эволюция образа Вечеровского довольно точно отражает изменения, произошедшие в массовом сознании. Когда-то вся страна любовалась блистающими остроумием и отвагой физиками - героями фильма М. Ромма "Девять дней одного года". Стругацковский Вечеровский явно "генетически" восходит к этим бесстрашным исследователям термояда (в каком-то смысле атака шаровых молний равноценна угрозе получить смертельную дозу радиации). Однако сейчас, на фоне перманентной экологической катастрофы, их деятельность для "простого человека" скорее ассоциируется с Чернобылем. Наука больше не воспринимается в качестве универсальной панацеи от всех возможных бед. Соответственно, ее адепты становятся людьми подозрительными, если не сказать опасными с точки зрения добропорядочных обывателей.
Но подобное отношение роднит "физиков" с рыбаковскими "праведниками". Этика и логика оказываются по одну сторону баррикад в своем противостоянии обывательскому существованию. Главный критерий здесь - следование высшему императиву, а не особая душевная чувствительность. "Твой праведник - преимущественно эмоционал, поэт, мой - интеллектуал, ученый. Общее у них то, что они строят свою жизнь, а не бегут на поводке инстинктов", - возражает Рыбакову в своей "Рукописи, которой не было" Васильев. В сущности, "Богу - Богово..." представляет один сплошной монолог Вечеровского. Неторопливо обдумывая свой разговор с Маляновым, он мысленно продолжает незаконченный спор.
Поскольку речь зашла о нападках на науку, уместно привести доводы Лема, до сих пор не утратившие актуальности. "При всем содеянном ею зле именно наука вызволила значительную часть человечества из голодного существования. Только современная промышленная и биологическая технология может справиться с проблемами массовой цивилизации, тогда как фундаментом всех религиозных доктрин азиатского образца является именно равнодушие - столь же возвышенное, сколь катастрофическое по своим последствиям, - равнодушие к массовым проблемам, к проблемам непрерывно растущего человеческого коллектива. <...> Убеждение этих мыслителей, будто отдельным людям достаточно жить следуя прекраснейшим этическим нормам, которые вытекают из самой гармоничной религии, и тогда автоматически возникает идеальная гармония в масштабе всего общества, - это утверждение столь же ложно, сколь и соблазнительно. Ведь общество надлежит рассматривать не только как человеческий коллектив, но и как материальную, физическую систему. Тот, кто расценивает его лишь как собрание личностей, заблуждается не меньше того, кто захотел бы поступать с ним, как с системой молекул" [12].
Вечеровский у Васильева как раз и предпринимает попытку синтетического подхода, свободного от обеих крайностей. Он готов признать, что Малянову удалось отыскать одно по-настоящему серьезное возражение против гипотезы о Гомеостатическом Мироздании: "Да не в гомеостазисе мы живем - в развивающейся системе!" И в самом деле, основные законы термодинамики - энергия мира постоянна; энтропия мира стремится к максимуму - по определению приложимы исключительно к закрытым системам. Между тем все живые организмы являются открытыми природными системами: они постоянно обмениваются веществом, энергией и информацией с окружающей средой. Поэтому в рамках классической термодинамической модели их описание будет неизбежно сопровождаться значительными искажениями.
Немало великих исследователей спасовало перед этой задачей, даже утвердилось мнение (его явно разделяет рыбаковский Малянов), что живое не подчиняется известным законам физики. Вплотную приблизиться к ее решению удалось сравнительно недавно, благодаря трудам доктора химических наук, профессора Г. П. Гладышева - создателя макротермодинамики. В основе его подхода лежит представление об иерархических уровнях. В любом сообществе организмов легко обнаруживается следующий ряд подсистем: организмы, клетки, органеллы, макромолекулы, молекулы и т. п. Причем данные подсистемы соподчинены не только структурно, но и по временам существования. Скажем, молекулы в биоткани в свободном состоянии живут минуты, макромолекулы - многие часы, органеллы - месяцы, еще дольше - клетки, потом - организмы, популяции, сообщества.
В результате на каждом иерархическом уровне можно выделить термостат (параметры которого на большом временном интервале практически не меняются) и собственно систему (с переменными параметрами). Например, термостатом для органелл служит клетка, а для клетки - биоткань. Подобным образом любая открытая система превращается в квазизакрытую, где с определенными оговорками уже допускается использовать принципы классической термодинамики. Примерно то же самое излагает и васильевский Вечеровский, только иерархия у него выстраивается в противоположном направлении, а термостат именуется гомеостатом. Отталкиваясь от известного лемовского определения мозга как "гомеостатического регулятора второго рода", он рассматривает человечество в качестве гомеостата третьего рода - гомеостата гомеостатов второго рода. "В свою очередь, оно - элемент гомеостата четвертого рода - планетарного, и далее - в космос: гомеостат Солнечной системы, Галактики, Метагалактики, Вселенной" [11].
Данный подход Вечеровский распространяет и на феномен сознания: "нет оснований сомневаться в том, что человечество - сложная живая система, обладающая собственным интеллектом - Социальным или Коллективным Разумом". С точки зрения современной науки это также вполне корректная гипотеза. "Теория систем дала возможность сформулировать новое определение разума и умственной деятельности. Она показала, что любое устройство, состоящее из частей и компонентов, образующих достаточно сложные замкнутые казуальные цепи с соответствующими энергетическими связями, будет обладать ментальными характеристиками, реагировать на различия, обрабатывать информацию и саморегулироваться. В этом смысле можно говорить о ментальных характеристиках клеток, тканей и органов тела, культурных групп и наций, экологических систем или даже всей планеты, как сделал Лавлок в своей теории Гейи" [13]. Но тогда некий Супер-Разум, объединяющий иерархию всех меньших разумов, оказывается тождественен понятию Бога...
Самому Вечеровскому вовсе не чуждо восприятие мира как целостного (одушевленного) организма. "И деревья могут мечтать", - сказано совершенно в духе Парацельса, с которым у "позднего" Вечеровского на удивление много общего. Легендарный врачеватель отличался уродливо-комичной внешностью, отлично "гармонирующей" с его на редкость сварливым, дерзким и склочным нравом. Фактически всю жизнь он провел в бедности, отшельничестве и вечных странствиях (нередко опускаясь до попрошайничества), что отнюдь не способствовало изысканности его языка. Не признавал абсолютно никаких светских и церковных авторитетов, по праву заслужив стойкую ненависть со стороны своих недалеких коллег. Можно представить, какой шок испытал бы правоверный христианин, пообщавшись с ним где-нибудь на заброшенном пустыре! И хотя сам Парацельс умер добрым католиком, его "философские" сочинения правильнее следовало бы назвать "гностическими" - настолько в них выражен духовный опыт вечного скептика и бунтаря.
Парацельсу приписывали девиз: "Alterius non sit, qui suus esse potest" (1). Сравним с убеждением Вечеровского, что "тот, кто обрел в сердце рекомендованного свыше Бога, сам уже никогда не станет богом". Даже Христос у него, в отличие от Малянова, не "сусальный боженька", а несгибаемый фанатик, готовый заплатить высшую цену за отказ от участия во всеобщей борьбе за существование. Психологический же дискомфорт, испытываемый Иовом, лишь свидетельствует о его недостаточной праведности. "Да, он пытается жить по правилам, в его случае - по Божьим законам, но ждет за это награды или хотя бы снисхождения от Бога, а если говорить реально - от мира, ибо несчастия, им испытываемые, - мирские. Но как мир может быть снисходительным к тем, кто отверг его законы?"
Вечеровскому никаких снисхождений от маляновского "Бога" (на самом деле - гомеостата следующего иерархического уровня) просто не нужно. Выйдя из-под власти гомеостатических законов, он с полным правом считает себя не менее "самодостаточной системой". Во всяком случае, некоторые из обретенных им способностей сопоставимы с возможностями "Коллективного Разума". Например, для Вечеровского вполне реально войти в контакт "со всем сущим" - то есть вступить в прямой телепатический обмен информацией с любым живым существом, будь то дерево, бродячая собака или тот же Малянов. Мысленный спор с последним на деле оказывается своеобразной телепатограммой, позволяющей донести свои взгляды даже вопреки желанию оппонента. По иронии судьбы именно существование телепатии Малянов "стопроцентно не исключает", хотя и говорит о ней чисто в теоретическом плане. А для "старого, вонючего, облезлого, зараженного шпиономанией Фила" она уже давно стала весьма успешной практикой.
Интересно, что и Парацельс в первую очередь был ученым-практиком, пытавшимся создать "единую науку". Он стремился объединить знания, с одной стороны, своих предшественников-естествоиспытателей (в те времена к ним относились врачи, алхимики, астрологи и астрономы), а с другой - магов, каббалистов и языческих жрецов. Овладение свойствами веществ и стихийными силами рассматривалось им исключительно в прикладном плане, как средство улучшения и совершенствования природы самого человека. Только проникновение в божественный замысел позволяет "венцу Творения" реализовать свое высшее предназначение: стать, по выражению Вечеровского, "обыкновенным богом".
Позднее, под напором непрерывно возрастающей массы знаний, единое русло науки распалось на множество отдельных наук, требующих от ученого все более узкой и углубленной специализации. Что же касается духовного роста, то эта проблема вообще оказалась за пределами науки в ее нынешнем понимании. Ущербность такого подхода наиболее сильно ощущалась людьми, чуткими к "музыке сфер". Поэтому период окончательного торжества позитивистского взгляда на мир на исходе XIX века закономерно совпал с настоящим взрывом мистицизма, затронувшем и Россию. Расцвет русской культуры в начале столетия - "серебряный век" - сопровождался повышенным интересом к мистике, гностицизму и древним религиозным (внецерковным) учениям. Даже в советской России на протяжении двадцатых - тридцатых годов в условиях строжайшей конспирации существовали возрожденные средневековые рыцарские ордена тамплиеров и братства розенкрейцеров.
Проблема передачи мысли на расстояние находилась в центре внимания всех тогдашних мистиков-оккультистов. Освоение телепатии и ясновидения рассматривались ими как обязательные ступени к последующему "выходу в астрал". Эксперименты в этой области под видом научных опытов отдельными оккультными организациями проводились в том числе и легально, в тесном взаимодействии с Институтом мозга Академии наук СССР. (Кстати, и Вечеровский у Васильева своим успехом на новом поприще в значительной степени обязан пребыванию в новосибирском Институте экспериментальной и клинической медицины.)
Но гораздо чаще контакты с научными кругами были слишком непродолжительными и неглубокими, чтобы оказать на них существенное влияние. Единственное исключение составляло движение тамплиеров (анархо-мистиков), носившее ярко выраженный христианский характер с гностической окраской. Идеи тамплиерства на заключительном периоде существования движения (в преддверии физического уничтожения тамплиеров наряду с партийной оппозицией) распространялись почти исключительно в среде научной интеллигенции.
"В отличие от других орденов, тамплиерство ставило перед собой две основные задачи: 1) работу над собой как путь служения обществу и человеку, и 2) совмещение пути мистического и научного познания мира как борьбу света знания с тьмой невежества. Основой для первого служило евангельское христианство, для второго - попытка соединения древнего гнозиса с современнным научным познанием мира. Соответственно, эти две задачи определяли и состав участников движения, от которых требовались не только определенные морально-этические качества, но еще и достаточно высокое общее образование и культура" [14].
Благодаря своей эрудиции, Вечеровский вполне мог рассчитывать на высокое положение в тамплиерской среде. Но и для Малянова нашлось бы там место. Декларируемое им христианство имеет ярко выраженный внецерковный характер: "Вот почему я не могу принять религии - уж слишком отцы сами себя хвалят. Пока говорят о вечном - и чувствуется дыхание вечности; но как переключаются на дела людские - так все людское из них прет..." А тамплиерский "путь служения обществу и человеку", не отрицая традиционного христианского учения, как раз превосходно обходится "без церкви и ее бескорыстной смиреннейшей номенклатуры".
В то же время вся деятельность Вечеровского после его ухода в метеорологи идеально соотносится со второй главной задачей Ордена тамплиеров - "совмещение пути мистического и научного познания мира". Внешне противоположные мировоззренческие позиции обоих героев не в силах заслонить объединяющего их глубинного ядра - неодолимого и бескорыстного стремления к знанию. "Гнозис" является единственным Богом, которому они служат.
Но горек хлеб познания... Как было сказано одним из величайших мудрецов всех времен: "во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь" (Еккл. 1, 18). Этот неизбывный трагизм, говоря религиозным языком, проистекает из двойственности отношения Бога к своему творению (не потому, что двойственен сам Бог, но потому, что двойственно творение). Отсюда и два типа духовности, два пути - "правой руки" и "левой руки". Первому соответствует отношение Милости и Благодати, распространяемое на весь окружающий мир. Для идущего по нему всюду видится гармония и покой - сплошное "благорастворение воздухов". Здесь не придется сильно страдать, зато и шансов добраться до истоков бытия почти никаких. Реальное спасение требует изведать до конца все бездны зла (не отождествляясь с ним), чтобы окончательно изжить его в себе. Второй путь, "путь левой руки", означает состояние богооставленности, когда на человека обрушивается вся мощь божьего Гнева и Наказания.
"На этом пути вся реальность воспринимается как ад, как онтологическая ссылка, как пытка, как погруженность в сердце какой-то немыслимой катастрофы, берущей свое начало из самых высот космоса. Если в первом пути все кажется добром, то во втором - злом. Этот путь чудовищно сложен, но только он истинен. На нем легко оступиться, а еще легче сгинуть. Он ничего не гарантирует. Он никого не соблазняет. Но только этот путь правильный" [15].
"...пор как истина открылась ему, жизнь превратилась в ад", - цитата из "не найденной" маляновской рукописи. Вечеровскому при его общении с "озверевшим Гомеостатом" открывается еще более впечатляющая картина тотального дискомфорта. Вся психическая компонента планетарной жизни оказывается переполненной "постоянно тревожащей информацией о "конце света", должном свершиться где-нибудь через миллиард лет". "Дух Геи" у него просто одержим страхом насильственной смерти вследствие неизбежного вселенского катаклизма. Праведники попадают в самый центр этого циклона бушующих космических страстей - словно в кокон, сотканный из ужаса и боли.
"Они нужны для того, чтобы постепенно готовить Коллективную Психику Вида к отказу от белково-нуклеиновой своей сущности. Чтобы к моменту "конца света", столь литературно-символично описанному в "Откровении Иоанна" хотя бы часть человечества психически и физически была готова и способна осуществить переход от бренной плоти к вечной во имя сохранения Духа в ином пространстве. Того самого Духа, который будет возрождать в новой Вселенной жизнь в ее плотском варианте" [11].
"Идущий по "пути левой руки" знает, что когда-то заключение кончится. Темница материи рухнет, преобразившись в небесный град" [15]. Из кокона выпорхнет прекрасная бабочка, для которой прошлые муки покажутся страшным сном, а впереди будет бесконечно долгий день новой прекрасной жизни... Этот день обязательно наступит, пусть даже через миллиард лет.
"Переход в иное пространство не может совершиться вдруг, по мгновенному желанию - он должен подготавливаться всей историей развития психики человечества, индивидуальной и коллективной. Психика человечества должна созреть для жизни в информационном пространстве мира, дабы не раствориться в шуме его. Да и не только психика... Но, черт возьми, как больно созревать!.." [11].
Глава 4.
ВИД С ВЫСОТЫ
Годы, люди и народы
Убегают навсегда,
Как текучая вода.
В гибком зеркале природы
Звезды - невод, рыбы - мы,
Боги - призраки у тьмы.
В. Хлебников.
Пока рано говорить о создании точной науки, изучающей человеческое общество, но первый шаг в этом направлении уже сделан. "Пассионарная теория этногенеза", разработанная Л. Н. Гумилевым, превращает историю в равноправную ветвь физики.
Описать поведение огромной массы людей помогает типологический подход, давно освоенный квантовой механикой. Все многообразие элементарных частиц там сведено к весьма ограниченному числу объектов, характеризуемых типом заряда и кванта обменного поля. Так же и социум "по-Гумилеву" - просто скопление индивидов, обменивающихся между собой квантами-поступками, которые скрепляют данное объединение и придают ему конкретную форму - будь то семья, консорция, этнос, цивилизация (суперэтнос) и т. д.
Согласно его модели, в основе поведенческого императива ("психического заряда") лежат страсти - "движения души". Хотя бы зачатком душевной жизни обладает всякое человеческое существо, и в этом заключается его формальное отличие от животного. Ни одно животное не способно на такую интенсивность переживаний. "Кто смеет рассуждать или предсказывать, когда высокие чувства овладевают человеком? Нищие, безоружные люди сбрасывают королей с престола из любви к ближнему. Из любви к родине солдаты попирают смерть ногами, и та бежит без оглядки. Мудрецы поднимаются на небо и ныряют в самый ад - из любви к истине" [16].
Но с аналогичным успехом человеком овладевают "низкие" чувства, и тогда его уделом становятся выходящие за всякие пределы понимания злодейства... Единственное, что объединяет столь несхожие проявления человеческой натуры - это степень накала, энергетичность, "драйв". В гумилевской терминологии - пассионарность.
Еще В. И. Вернадский полагал: "Все живое вещество планеты является источником свободной энергии". Дело в том, что наша планета получает из космоса гораздо больше энергии, чем требуется для поддержания равновесия биосферы. Среди животных это вызывает вспышки неестественной активности, порой приводящей к их массовой гибели (примером могут служить самоубийственные миграции саранчи и леммингов), а среди людей - пассионарные толчки, или взрывы этногенеза. Полученная новообразованным этносом энергия, в полном соответствии с законами термодинамики, затрачивается на экспансию, создание культуры и идеологии, преобразование ландшафта, внутреннюю борьбу и тому подобные "великие дела", составляющие героический эпос каждого уважающего себя этнического коллектива.
Пассионарии - люди, обладающие "способностью к целенаправленным сверхнапряжениям" - составляют незначительное меньшинство от общей численности популяции (их "критическая масса" обычно не превышает нескольких процентов), но своей сверхактивностью они как бы навязывают окружающим новые поведенческие установки. Возникает "пассионарная индукция": энтузиазм, подобно цепной реакции, охватывает даже малоактивных от природы людей. Сами же пассионарии в эти моменты тем более не в состоянии удержаться от поступков, ведущих к необратимым последствиям во внешнем мире.
"Если мы примем за эталон импульс врожденного инстинкта самосохранения (1), индивидуального и видового, то импульс пассионарности (P) будет иметь обратный знак. Величина импульса пассионарности, соответственно, может быть либо больше, либо меньше, либо равна импульсу инстинкта самосохранения. Следовательно, правомочно классифицировать особей на пассионариев (P>1), гармоничных, (P=1) и субпассионариев (P<1). Соотношением этих групп определяется уровень пассионарного напряжения в системе, в нашем случае - этносе. Вслед за пассионарным толчком оно быстро возрастает, затем наступает "перегрев", после которого идет медленный плавный спад, часто с задержками. Если построить кривую, то это будет фиксация инерционного процесса" [17].
Люди, имеющие нулевую пассионарность, доминируют в любом этносе. Их можно назвать "людьми середины" - разгулу страстей здесь надежно противостоит инстинкт самосохранения, естественным образом умеряющий личную активность. Они знают меру. "Гармоникам" глубоко чужды жертвенные, самоубийственные порывы даже во имя самых высоких целей, и в то же время они достаточно интеллектуально развиты, работоспособны и уживчивы, чтобы обеспечить воспроизводство материальных и духовных ценностей по готовым образцам. Для нормального функционирования любой термодинамической системы необходимы какие-то управляющие структуры, регулирующие процесс энергообмена с окружающей средой. В случае этноса такую роль выполняет традиция, носителями которой и являются гармоничные особи.
Но даже при самой виртуозной регуляции общая энтропия со временем неизбежно увеличивается, что проявляется в росте числа субпассионариев. Если пассионарии изменяют мир, а гармоничное большинство сохраняет его, то субпассионарии существуют за его счет. Они представляют тип людей, минимально связанных с этнической системой и по этой причине практически не заинтересованных в ее дальнейшем существовании. Равнодушное, нередко откровенно пренебрежительное отношение к своими социальным обязанностям делает для субпассионариев проблемным даже собственное выживание.
Так как феномен пассионарности обусловлен вполне реальной с физической точки зрения энергией, то последней должно соответствовать и особое поле, подобное электромагнитному, гравитационному и прочим полям. "Проявляется факт его существования не в индивидуальных реакциях отдельных людей, а в коллективной психологии, воздействующей на персоны" [17]. В свое время А. Г. Гурвич ввел понятие поля в биологию, пытаясь объяснить, каким образом биологические объекты - сложнейшие системы, состоящие из множества отдельных клеточек-элементов - наследуют (и затем сохраняют) внутриклеточную пространственную организацию. Из самых общих соображений следовала необходимость постулировать некий "единый нормирующий фактор", связывающий отдельные элементы со всей системой как целым. Данное "поле организма" (или "биополе") не сводится ни к одному из известных физических полей, оно присуще только живому [18].
Аналогичным образом из факта целостности этнических коллективов следует необходимость "этнического поля", регулирующего и координирующего процесс этногенеза. Согласно Гумилеву, у каждого этноса свой уникальный ритм колебаний этнического поля, что проявляется в таком же неповторимом стереотипе поведения. Отсюда берет начало и универсальное ощущение этнической близости ("мы" и "не мы"). Само пребывание в этническом поле модифицирует индивидуальное биополе человека, особенно в первые годы жизни. Он как бы настраивается на определенную "частоту", становясь носителем соответствующего этнического самосознания.
|
