осоглазый фотограф Ференц избрал для своей будущей фотолаборатории надстройку верхнего этажа Дома Учителя. Набрякшая жесть вентиляционных камер и каналов сужала эту мансарду до банального перекрещения трёх коридоров без единого закоулка. Ференц перегородил перекрещение решёткой и раздвижной ширмой-склерой и установил там стол и ванную с термостатом. Как раз над столом находилась жестяная будка(находился жестяной короб) несомненно метеорологического назначения, а между ширмой и решёткой - единственный на все здание плафон - прямоугольный кусок потолка, сложенный закопчёнными разборными стеклоблоками(стеклопакетами).
Ференц раскрутил ржавые держатели, демонтировал плафон и тщательно отмыл пузырчатое стекло. Заодно он обнаружил, что по засорённым трубам вода мансарды не достигает. Немотивированно уничтожив хрустящий винт водопроводного ответвления, Ференц сел отдохнуть и написал стихотворение:
отдухарить умывальник
за грехи абортированного исполкома
ведь воды нет
а дефлорация (гигиенистки)(гигиениста?)
начинается
очевидно не хартией но
диспетчером дисперсией диспансером
и столь предолго
сколько будет длиться акт
толстостеблого арбузистого припухания.
Часы напомнили ему о завтраке.
На втором этаже Дома Учителя находилась столовая для методистов, бухгалтеров и работников городского профкома образования. Всего за три гривны здесь можно было наполнить желудок блюдами, исполненными в суженном пищевом формате, с соответствующими названиями: "борщик" и "варенички". Люди, которые питались этой сокращенной кулинарией, являлись педагогическими работниками со всеми внешними признаками просвещенческой прослойки. (Пересортированные)(Отсепарированные) сцеженным шумом учебных заведений и хлорными дистанциями школьных туалетов, бабоньки с экономными прическами и птичьими голосами искоса осматривали пришельца-фотографа. У них были быстропрыгающие длинноствольные глаза людей среднего класса(промежуточного чина?), как будто всю свою трудовую жизнь они стремились осуществить нечто напряжённо-положительное(позитивное), но вместе с тем и прибыльное, заметное высочайшему просвещенскому руководству, и, вместе с тем, нечто вызывающе мстительное, обозначенное осолоделым привкусом безнаказанной будничной пакости.
Расположившись за удобным угловым столиком, Ференц наблюдал за микшированными передвижениями этих нереализовавшихся людей, прислушивался к их разговорам. Две методистки, сидевшие за ближайшим к нему столиком, потребляя варенички, хрипловато спорили на предмет перевода на украинский язык слова "дискотека". Окончательным согласованным вариантом они признали словосочетание "гопанкова хатка". За пять минут поиска методистки успели родить и осудить на (именительное)(назывательное) исчезновение такое пёстрое количество синонимов дискотеки, что сердце косоглазого фотографа исполнилось уважением к этим ударницам мислительной нивы. Он вспомнил свои школьные годы, их неумолимую понятийную одномерность и вынужден был позиционно осознать прогресс в учебном деле.
Напротив Ференца поставила свои тарелки методистка в сером лапсердачке и пожелала фотографу приятного. Ференц вежливо пожелал взаимно и посмотрел на неё.
Она была симпатичная, вся в отдельных сполохах(вспышках) той затихающей молодости, которая подобна свеженачатому тюбику зубной пасты: форма еще держится, но уже не с прежней наглой твердостью нераскупоренных сгущений сущего.
"Вы здесь работаете?" - спросил ее Ференц и ощутил своё врождённое косоглазие, как присутствие посторонней силы.
Она утвердительно наклонила голову над ландшафтом сокращённой кулинарии. В борщике плавали кусочки свеклы, формой напоминающие рейки.
Ференцу понравился её немой ответ, и он объяснил методистке, что он фотограф, который основывает здесь, на чердаке, частное фотоателье, что там он нашёл стеклянный потолок, который пропускает много солнечного света, нелишнего для процесса фотографирования, что свет, вообще и в частности, самая главная вещь в его отобразительной профессии, и что отцы-теоретики фотографии различали целых пять видов света: рисующий, заполняющий, два модулирующих, то есть левый и правый, а также фонообразующий...
Очерчивая пространственное расположение модулирующего света, он сделал неосторожное движение и опрокинул безухого фарфорового монстрика с растворимым кофе. Методистка сочувственно посмотрела на его дымящиеся штаны и сказала:
"Меня зовут Лена".
Потом поправилась:
"Олэна".
Ференц в ответ тоже отрекомендовался. В этот миг всё временное население пищеблока обернулось, чтобы его рассмотреть. Ференц покрылся сиреневого цвета пятнами. Одно из этих пятен, внезапно возникшее на кончике его носа, формой напоминало геральдический щит. Кожа между пятнами побледнела до голубоватости.
Лена-Олэна была бывшей учительницей русского языка и литературы, переквалифицированным на школьного психолога-воспитателя, а потому сразу отметила фонетическую пасмурность имени "Ференц", а также вспомнила цитату классика: "(Слой грустных уродов не нужен социализму) (Прослойка грустных уродов не нужна) социализму". Она вздохнула.
Ференц слишком банально понял этот вздох и сказал:
"Я хотел бы создать ваш фотопортрет, Олэна".
"Зачем?"
"Это будет вам подарок".
Они сделали секс на лабораторном столе. Метеорологическая будка аранжировала и приумножала каждый стон, каждый скрип рассохшейся мебели. Это было настолько невыносимо, что Ференц временно прервал процесс и включил магнитофон. Сквозь покачивание мира к методистке Олэны пробилось:
...Нарисовался в мраке и тумане
Козырный беспредельщик Лисапет...
Получалось так, что каждое "п" и "б" в словах песни совпадало с праздником наиболее глубокого проникновения Ференца в методистку. Она даже сосчитала продолжительность любовной амплитуды, которая оказалась длиной в четырнадцать песенных фонем. А у Ференца, тем временем, от неудобной позы разболелись сначала ноги, а потом и правая почка, в недрах которой сдвинулись мелкие желтоватые камешки. Одновременного финала не состоялось. Но, вопреки общей неосуществлённости природного цикла, фотограф ощутил конкретное геометрическое расслабление фронтовых частей тела, а Лєна-Олена вытащила из сумки и подарила ему первый том "Дуэли и смерти Пушкина" П.Е. Щёголева, уже не нужный ей в образовательном производстве.
"...Видишь этот плафон?" - спросил методистку Ференц, поглаживая вымытое стекло. Та утвердительно покачнула головой и попросила фотографа застегнуть бюстгалтер.
Ференц объяснил ей, что в скором времени установит под этим плафоном невиданный еще в истории фотографии отражатель света, что он уже заказал доску, покрытую посаженной на ((мардановый)) лак ((сухозліткою)), что это будет покрытая чистым золотом поверхность, изготовленная по технологиям византийских изографов.
"Я буду использовать, - говорил он, - солнечный свет из плафона, отраженный от золочёной иконной доски. Это будет благодатный свет святого Евлампия".
"Почему Евлампия?"
"В переводе с греческого "эулампиа" - благодатный свет. Был такой Божий угодник",
"Ты странный".
"Хочешь иметь фотопортрет, изготовленный благодатным светом?"
"Тебе понравится мой подарок. И посмотри под трубами - там, наверное, лежит дохлая крыса. Здесь страшная вонь..." - сказала Лєна-Олена и пошла дорабатывать рабочий день.
Под трубами Ференц не нашел никакой дохлой крысы. Сначала он оскорбился, но вспомнил, что имел дело с учительницей, и успокоился. Ведь, в его воображении, итогом каждого школьного урока может быть медленная и фатальная недоброта, то есть ненапряжённая весть о смерти большого Пана. Он вдруг ощутил себя бойцом большого боя между миром неслучайных уродов и миром случайной красоты.
Он долго определял свой ранг и свою дислокацию посреди косолапой, шкодливой, нецивилизованной и неискупительной вечной армии монстров. Он не спал целую ночь, читал монографию Щёголева и накапливал философские вопросы. Утром их набралось столько, что обработка проблемности(проблематики) всухую становилась невозможной. Мир должен был или вновь стать влажным, разряжённым и радикальным, или же внезапно умереть посреди черных парадоксов. Чтобы этого второго не произошло, Ференц приобрел бутылку "Французского бульвара" и два ребристых Nemіroff'a с мёдом и перцем.
Пил он академично. Антикварный нефритовый стопарик (из тех, которыми награждали героев Брусиловского прорыва) наполнялся каждые полчаса. Жидкость потреблялась им исключительно с консервированной маслинкой и кусочком твердого говяжьего балыка. Пополудни к Ференцу присоединился его приятель журналист Знойко, работавший в неоязыческом еженедельнике "Око Стрибожье". Он принес одну литровую бутылку горилки "Жанна" и четыре тёмного пива.
Знойко мучился. Он получил cуровое редакционное задание - написать антикатолическую статью к визиту Римского папы. Он даже уже сделал её начало: "В эти трагические дни, когда Войтыла нахально вторгся в древний круг обитания даждьбожичей-украинцев, мы должны". Что же именно должны устроить даждьбожичи против понтифика, никак не вырисовывалось в его манёвренном журналистском мышлении. Потому-то он и вспомнил об акцентуированном(акцентированном) фотографе, который время от времени вздрючивал(взнуздывал) знойковскую музу парадоксальным пережиданием(пересмотром) мира.
Ференц внимательно изучил экстерьер "Жанны" и предложил оставить ее на финальную фазу сиесты. Он налил Знойке Nemіroff'a. В прозрачный стакан вместе с водкой выпорхнул перчик.
"Capsіcum annuum" - определил красного десантника Знойко.
"
То-то и оно" - согласился Ференц с гибельной приятельской эрудицией, и они выпили за встречу.
"Паписты вконец обнаглели" - неуверенно начал Знойко.
Ференц остановил его жалобы красивым движением открытой ладони. Он позаимствовал этот жест с гравюры египтолога Штраусса, изображавшей триумф какого-то небудничного фараона.
"Мысли (шире)(раскидистей), - посоветовал он. - Вот, к примеру, Пушкин. Заблудший был муж(мужчина), гневливый. Однако же принадлежал к классу самых что ни на есть уродов(монстров), третируемых(пренебрежённых) снобами. Боролся за право не быть третируемым(пренебрежённым). Даже они войну вели, тогдашние уроды(монстры). Пушкин с Александриною против красавчиков всех тогдашних. Против Гончаровой, кавалергардов-пидаров, против Дантеса. Я теперь создаю теорию победоносных уродов(монстров)".
"Зачем?"
"Зачем, спрашиваешь? - Ференц глотнул шампанского из бутылки. - Затем, что если я даже и урод(монстр), то не обязательно же у меня должно вонять дохлыми крысами!"
"Не обязательно", - согласился Знойко, делая коктейль.
"Я ведь прав?"
"Однако не приумножай жабу на грешной земле. Обороняй конкретный плацдарм".
Ференц выпил водки, призадумался, потом сказал:
"Защищаю пренебрежённых, выпестовываю экологию монстров. Кстати, Пушкин перед смертью говорил по-французски".
Они выпили за победу монстров и откупорили "Жанну".
"У коряков и чукчей злые духи называются одинаково - Кале, - вдруг сказал Знойко. - Чукчи называют злых духов также "убийцами" - тейнгичит, или чудовищами - реккен. Ты Кале или реккен?"
Ференц воспринял вопрос без улыбки. Он глотнул белой, неодобрительно прищурился и сказал:
"Я - урод".
Через час Знойко погрузился в тревожные сновидения. Ференц долго смотрел на спящего приятеля, на струйку слюны, вытекшую из его рта, истомлённо удлинилась и достигла термостатической ванны. Он придумывал стихотвоение:
православный пикет
наперегон визиту папы
он так
настежь обозлён
всепобеждающей силой правды
ее обороноспособностью
под синей ((баней)) с золотыми звёздочками
никакой рим сюда не сунется
ни собором святого петра
ни санта мария маджорой
ни мавзолеем
элия публия Адриана
старого пидараса
что разрушил иерусалимские фундаменты
и умер
от остроугольного камешка
в почке.
2001 г.
назад
осоглазый фотограф Ференц избрал для своей будущей фотолаборатории надстройку верхнего этажа Дома Учителя. Набрякшая жесть вентиляционных камер и каналов сужала эту мансарду до банального перекрещения трёх коридоров без единого закоулка. Ференц перегородил перекрещение решёткой и раздвижной ширмой-склерой и установил там стол и ванную с термостатом. Как раз над столом находилась жестяная будка(находился жестяной короб) несомненно метеорологического назначения, а между ширмой и решёткой - единственный на все здание плафон - прямоугольный кусок потолка, сложенный закопчёнными разборными стеклоблоками(стеклопакетами).
