Храм Гекаты

Алексей Зверев

Говард Филипп Лавкрафт: путешествие к обратной стороне Луны Лавкрафт (1890-1937) был единственным ребенком в семье и вырос практически без отца (когда мальчику было три года, отца поместили в больницу для умалишенных).

Почти всю свою жизнь Лавкрафт не покидал родного города Провиденс в штате Род-Айленд, за исключением двух лет, которые он провел (с 1924 по 1926 год) в Нью-Йорке после женитьбы. Он постоянно находился под опекой своей неврастеничной и пугливой матери (в 1921 году она умерла в доме для нервнобольных). Он жил в унаследованном от деда доме с двумя тетками жизнью эксцентричного чудака, работал, как правило, по ночам, а если и днем, то с тщательно зашторенными окнами; правда, иногда он совершал многодневные прогулки по девственным лесам Новой Англии, которые приводили в восхищение также Юнга и Фрейда во время их совместной поездки в Америку в 1909 году.

Во многих своих историях Лавкрафт высказывает предположение, что Землю в доисторические времена посетили представители чужой расы ("серое, слизистое-порождение звезд"), что делает его предтечей теории пришельцев из космоса, наиболее известным представителем которой является швейцарский писатель Эрих фон Деникен.

Современна литературная критика ставит его "наравне с великими мастерами американского рассказа ужасов Эдгаром По и Амброузом Бирсом". Джоржио Манганелли называет его "не визионером, а хронистом ужаса", "хронистом глубин подсознания, который находил удовольствие в изобретении мифологии, или псевдомифологии, описывая закрытые, тотальные миры".

Этот иной мир, скрытый от обыденного сознания, и составлял внутренний мир Лавкрафта, это был мир его грез, который он называл "невидимой стороной Луны". Эти миры угрожали и одновременно притягивали его. "Когда,-пишет критик Манганелли,-Лавкрафт, как беззастенчивый и достоверный хронист описывает те чудовищные лики, которыми наполнено его бытие, он описывает на самом деле того единственного, уродливого монстра, в общении с которым у него есть немалый опыт, а именно- себя самого".

Лавкрафт писал, чтобы оставаться в "бодрствующем мире", на уровне реальности этого пространства и этого времени, не спал сутками, чтобы сознательно избегнуть сна и тем самым своих сновидений; постоянная работа над словом дала потрясающий литературный результат-помимо собственных рассказов, помимо корректуры бесчисленных присылаемых ему на рецензию манускриптов, он написал более ста тысяч писем!

То, что Лавкрафт обнаруживал, проникая внутренним взглядом в темную, "спящую", алогичную, "женскую" половину нашего мозга, он делал снова и снова повторяющейся темой своих великих космических историй ужасов: бесформенный хаос, за который ратуют вызванные гением Лавкрафта слепые, безмолвные, мрачные и бездушные демонические божества мифа Ктулу.

В своих историях Лавкрафт уже выразил в символической и поэтической форме в настоящее время живо обсуждаемый в научной среде тезис о подавлении функции нашего правого полушария мозга "рационально-логически" ориентированным левым полушарием.

"Все мои истории, какими бессвязными бы они ни казались, основываются на исходной предпосылке или легенде, согласно которой этот мир был населен иной расой, которая упражняясь в черной магии, потеряла почву и была вытолкнута из этого мира, но все еще живет (в правой половине мозга?) и готова в любой миг оккупировать землю".

Чтобы упорядочить хаос внутри себя, чтобы придать какую-то структуру всему бесформенному, угрожающе-засасывающему, подстерегающему, пожирающему, Лавкрафт гениально проецирует архетипические составные части своего гонимого страхом "я" на героев своих фантастических миров.

Его биографы, например известный автор фантастических и приключенческих рассказов Спрег де Камп, считают, что герой многих историй Лавкрафта Рандольф Картер-это идеализированное представление автора о себе самом-несколько оторванным от жизни, очень ученом, аристократическом холостяке из Бостона, который владеет древним и "запретным" знанием. Разница между Лавкрафтом и Картереом в двух весьма существенных обстоятельствах: у героя достаточно денег, чтобы вести жизнь джентльмена, и (любопытная деталь, говорящая о скрытых желаниях автора) одно время он служил во французком легионе.

В другом герое историй Лавкрафта-бывшем художнике, опустившемся до пожирателя трупного мяса, Ричарде Аптоне Пикмане-без труда можно увидеть внушающее страх писателю животное начало, "человека-зверя".

Король сновидений Куран, который в стране грез навсегда придумал себе кусочек викторианской Англии и взамен за это вынужден был в реальном мире дать умереть своему земному телу после приема большей дозы наркотиков,-еще одна ипостась Лавкрафта-его желание после нынешнего смертного бытия попасть в рай чистого духа.

При анализе новелл Лавкрафта бросается в глаза, что в потоке его повествований женский элемент существа почти полностью отсутствует, а если и появляется, то лишь в образе губящих, сталкивающих героев в пропасть злых вампиров и ведьм.

Более или менее нейтральное описание женской сущности находим лишь при упоминании о каменном сфинксе или иных загадочных существах (полулюдях-полуживотных), либо когда автор рассказывает о кошечке, спящей у ног героя.

В той мере, в которой Лавкрафт очищает свои сновидческие мифы от всего женского, в той мере он заставляет женский принцип-разумеется, только в негативно описываемых ситуациях-в вечном противнике, отраженном в образе и душе своих героев, противостоять "трансвестическому богу Ниарлатотепу". Ниарлатотеп олицетворяет бесформенный, неупорядоченный хаос, из которого могут родиться любые страшные формы и фигуры.

Этот безотчетный ужас, который По символизирует в виде Мальстрема или водопада, проглотившего Гордона Пима, по Лавкрафту гнездится в безднах Вселенной, в бездонных глубинах, где "в чумном облаке в центре бесконечности восседает демонический Азатот (как его последнее, совершенно не структурированное прежнее ego), он бродит в непостижимо темных покоях по ту сторону времени и вечно подстерегает свою жертву".

В ключевой новелле "Загадочный Кадат и его сновидения", пожалуй, самой блистательной из ранних рассказов, в которой темные миры сновидений Лавкрафта и демонические образы мифа Ктулу счастливым образом соседствуют с причудливыми фантазиями "Тысячи и одной ночи" Дюнзани, возводимыми Лавкрафтом в своего рода "космическую порнографию",-все приходит к конфронтации противоречий и их алхимическому разрешению.

Картер-рыцарь, отправившийся на поиски Грааля, который полагает найти в загадочном городе заката солнца, где живут боги Земли,-надолго опускается в подземные глубины другого "я" Пикмана и здесь вступает в союз со стоголовым Гулом и ночным чудовищем Гонтом, похожим на летучую мышь. С их помощью он побеждает агентов и сторонников Ниарлатотепа и, наконец,-без своей страшной свиты-вступает как "свободный и могучий властитель всех мечтателей" в замок Кадат, высеченный из оникса.

Таким образом, Лавкрафт заставляет своего героя Картера пройти тот путь, который наметил Алистер Кроули для всех искателей истины. Путь в небо ведет через ад! Или, как выразился Манганелли, "ад-это основная карта, по которой читаешь масштабы Вселенной".

Этот будто бы предполагаемый антагонист Картера-Ниарлатотеп,-который в маске "молодого фараона", "со всем волшебным очарованием, исходящим от темного бога, или падшего архангела", примиряется с искателем типа Фауста Картером, отсылая его назад в принадлежащий ему мир людей, где уже давно неплохо живется богам, хорошо замаскированным и уставшим от холодной вечности их мраморных дворцов.

Получив такой совет, Картер (а возможно, и сам Лавкрафт?) должен был выдержать еще самое трудное испытание-он должен был избавится от искушения ринуться в бездну безумия, где человек освобождается от всех своих обязанностей и от себя самого и где он полностью отдается дьявольскому Азатоту, и перестать прислушиваться к зову "омерзительных барабанов и пустому, монотонному вою флейт"!

(Набрано по изданию "Энциклопедия символов", В.Бауэр, И.Дюмоц, С.Головин, Москва "Крон-Пресс"1995)

Метаморфоза, которая произошла с Лавкрафтом, по сей день выглядит загадочной.

Как писатель он оставался при жизни почти неизвестен. Не опубликовал ни одной книги. Печатался мало и почти всегда в изданиях, едва сводивших концы с концами. Не был упомянут ни в биографических справочниках, ни в библиографиях, где находилась строка для всех сколько-нибудь известных литераторов.

Лавкрафт не кривил душой, не лукавил, называя себя абсолютным неудачником. В жизни это и правда был ипохондрик, у которого все валилось из рук, существо явно болезненное, подверженное беспричинной подавленности и приступам отвращения к обыденности. Лавкрафт был готов первым признать, что он "решительно не в состоянии чем-то заниматься систематически, а уж делами тем более". Из "Ивнинг ньюс", где у него появились постоянные читатели и даже почитатели, он без всякого повода ушел, хотя больше публиковаться было негде. Затеял собственную газету под характерным для него заглавием "Консерватор", в апреле 1915 года выпустил первый номер, но уже через два месяца со всей этой затеей было покончено - тоже без видимых оснований. Увлекся историей родного города, родного штата - самого маленького в Америке, - изучил Провидено улицу за улицей и дом за домом, но охладел и к этому увлечению. Может быть, Лавкрафта обидело, что он, внесший реальную лепту в краеведение, не попал в энциклопедию, перечислявшую всех знаменитых уроженцев и жителей Род-Айленда. Как были бы изумлены и он сам, и его весьма немногочисленные читатели, узнав, что со временем появится целая армия поклонников, называющих Лавкрафта в числе величайших американских писателей. Что его начнут сравнивать с Эдгаром По и Амброзом Бирсом, что одним из самых ярких художников нашего века назовет его не кто иной, как изысканный французский романист и кинорежиссер Жан Кокто, что появятся бесчисленные диссертации, эссе, монографии. Даже пьеса, посвященная его жизни.

Однако все это придет с запозданием, лишь лет через двадцать после смерти Лавкрафта. Его биограф Л. Спрейг де Камп приводит выразительные свидетельства, по которым можно представить, как страдал Лавкрафт из-за того, что оставался , далек от литературных кругов своего времени, уж не говоря об известности, о признании. Известность в лучшем случае ограничивалась пределами города Провиденс в штате Род-Айленд, родного города Лавкрафта. О признании ему не приходилось и мечтать.

В Провиденсе Лавкрафт почти безвыездно жил с детства до старости, хотя какая старость! - он умер всего сорока семи лет от роду. Говарду Филлипсу Лавкрафту (1890-1937) досталась дурная наследственность. Когда он был совсем ребенком,, отца поместили в лечебницу для душевнобольных, откуда тот не вышел. Мать что ни месяц оказывалась на грани нервного срыва. Странности поведения, замечавшиеся за будущим писателем с юности, вроде бы совсем просто объяснить. Но далеко не всегда напрашивающиеся объяснения самые достоверные.

Лавкрафт и вправду был необычным мальчиком, может быть, не вполне здоровым. Например, его изводили ночные кошмары. Они были такими мучительными, что даже пришлось забрать его из школы-интерната: соседи по дортуару жаловались, что от припадков и выкриков Лавкрафта у них бессонница.

Впоследствии критики, писавшие о его прозе, без конца уподобляли типичные для нее сюжеты видениям, возникающим в полудреме, когда кипит и не может успокоиться воспламененный мозг. Это уподобление сделалось общим местом, а между тем оно только вносит путаницу, ничего не проясняя. Лавкрафт был прозаиком, который унаследовал давнюю и стойкую литературную традицию, изучив ее досконально. Он использовал метафоры и фабульные ходы, имеющие многовековую историю, причем не только в английской и американской литературе. Лишь по неискушенности или наивности можно предположить, будто свои необыкновенные, таинственные рассказы Лавкрафт сочинял, просто припоминая, а потом записывая пригрезившееся ему в мучительные ночи, когда удается забыться на каких-нибудь полтора часа.

Чудачествам, всегда отличавшим Лавкрафта, его критики вообще были склонны придавать чрезмерное значение. То почти откровенно, то намеками они давали понять, что многое в его сочинениях свидетельствует о психическом расстройстве или, во всяком случае, о душевной неуравновешенности, а без нее не было бы и вдохновения. Или оно выразилось бы совсем в других формах.

Все это довольно сомнительно. Попытки толковать хорошую литературу, распознавая в ней, главным образом, жизненный опыт и черты личности автора, почти никогда не приносят убедительного результата: выясняется, что в ней есть и что-то другое, причем намного более существенное. Так произошло и с произведениями Лавкрафта. Они не до конца вписываются в биографическую канву, а то и вовсе кажутся с ней не связанными, рожденными чистой фантазией.

Меж тем их старались впрямую соотнести с жизненными обстоятельствами Лавкрафта, с его человеческими особенностями. И тут же обнаруживали удивительные противоречия. Он, так часто писавший о вурдалаках, оборотнях, каннибаловых пирах и прочих ужасах, оказывается, был человеком далеко не храброго десятка: есть свидетельства, что при виде полной мышеловки его передергивало, и он велел выбрасывать ее на помойку вместе с мышами. Мог и в письмах, и в прозе бравировать своим отвращением к "двуногому животному", этому "чудовищному и ненавистному отребью", но отличался необыкновенной чувствительностью и самой неподдельной добротой. Подвергал своих героев невероятно суровым испытаниям, но сам, смолоду обладая хрупким здоровьем, страшился малейшей физической опасности, легко поддавался депрессии, смертельно тосковал холодными зимними ночами. И так далее.

* * *

У деда была домашняя библиотека на две тысячи томов, пожалуй, самая богатая на весь город. Мальчиком Лавкрафт проводил в заставленном стеллажами кабинете долгие часы, обложившись старинными фолиантами так его интриговавшей колониальной эпохи и скромными книжками в сером бумажном переплете, которые выпускало издательство "Таух-ниц". Из этих книжек можно было составить исчерпывающе полную библиотеку современной литературы на английском языке.

Однажды за чтением такого томика его застала мать, просмотрела несколько страниц и, охваченная паникой, швырнула книжку в камин. Это был Уэллс, "Остров доктора Моро". Постоянно взвинченная, истеричная миссис Лавкрафт сочла, что такое чтение скверно скажется на ее семилетнем сыне, которому и так уже приходится давать снотворное. - Она не знала, что мальчик пробует сочинять сам. Пишет стихи. И пытается писать рассказы - как раз в духе Уэллса; распаляя воображение, придумывая несуществующие миры.

Жаль,что ничего из этих писаний не сохранилось и судить о них можно лишь по снисходительным упоминаниям в письмах, где Лавкрафт вспоминает свое детство. Теперь, когда установился настоящий культ Лавкрафта, его рассказы, писавшиеся печатными буквами, неуверенно выводимыми на листе, непременно были бы опубликованы. И что бы они собою ни представляли, сделалось бы несомненным, до какой степени органичной была для него поэтика тайн и ужасов, впрямую или исподволь проступающая во всех его произведениях, не исключая и детские - насколько можно составить о них представление по авторским скупым и лаконичным пересказам.

С отроческих лет его привычным состоянием было одиночество. Люди, считавшие себя его друзьями, на самом деле знали о нем очень мало: Лавкрафт тщательно оберегал от постороннего вмешательства свой внутренний - творческий - мир. Но изоляцией от окружающих, видимо, очень тяготился и пробовал наладить контакты, прибегая к самому подходящему, по его представлениям, способу - к письмам. Их сохранилось невероятное количество: свыше ста тысяч. Есть огромные циклы, складывавшиеся на протяжении десятилетий. Есть несколько постоянных адресатов, появившихся еще в те годы, когда газетная работа расширила круг знакомств. Но не то что полной, а хотя бы спонтанно пробивающейся откровенности нет даже в переписке с самыми давними приятелями. Несколько раз Лавкрафт называет себя затворником, слабо представляющим себе, какое тысячелетье на дворе.

Можно спорить о том, до какой степени его творчество продолжает традиции романтизма и насыщено отголосками этой художественной культуры, но в своем повседневном поведении Лавкрафт был типичный романтик. Причем такой, для которого романтические понятия должны непременно выражаться в самоочевидных, даже в крайних формах.

Романтик не способен ужиться со своим веком, его пленяет мечта освободиться от давнего времени, ради этого он готов пойти наперекор всем общепринятым, само собой разумеющимся обстоятельствам и условиям эпохи. Не так ли и Лавкрафт? Он придумал для себя позу англомана и монархиста, выдерживая ее неуклонно. Пресерьезно рассуждал о губительных последствиях революции 1776 года, отделившей заокеанские колонии от метрополии. Многие свои письма заканчивал традиционным "Боже, храни короля!" - подразумевался Георг III, правивший Британией, когда в Новом Свете начались беспорядки (Лавкрафта ничуть не смущало, что этот венценосец впал в безумие и страной еще при его жизни стал управлять принц-регент, беспощадно осмеянный Байроном). В этих письмах старательно имитировалась стилистика английских прозаиков, писавших полутора столетиями ранее. И воспроизводились особенности правописания, давно устаревшие.

Когда началась Первая мировая война, Лавкрафт забросал президента Вудро Вильсона требованиями безотлагательно выступить на стороне Антанты. А затем ошеломил Провидено, опубликовав свой проект воссоединения США и Великобритании. Разумеется, под скипетром английского монарха.

Чудачеством выглядели и некоторые высказывания Лавкрафта, касавшиеся тогдашней злобы дня. Он все-таки был не настолько погружен в созидаемые им вымыслы, чтобы совсем уж не замечать происходившего в мире, и не утаивал собственных мнений о политических событиях - своеобразных мнений, чтобы не сказать больше. Был среди его современников английский литератор Хаустон Стюарт Чемберлен, потомок адмиралов и родственник знаменитого премьер-министра. Этот Чемберлен смолоду начитался Ницше, поняв его крайне поверхностно и пропитавшись германофилией, которая у него приняла примитивные, отталкивающие проявления, сделавшись неотличимой от расизма. Он даже сменил язык и по-немецки написал гигантских размеров том "Grundlagen des Neunzehnten Jahrhunderts", книгу, пропагандирующую арийский миф, который сводится к безоглядному и безответственному прославлению тевтонов, этих "голубоглазых, светлобородых воинов", высших представителей человечества.

Лавкрафт проштудировал "фундаментальные понятия девятнадцатого столетия" еще подростком, и Чемберлен надолго остался для него выдающимся мыслителем, чуть ли не пророком. Правда, в его рассказах привычна фигура неустрашимого поборника истины и справедливости среди напастей, которые на него обрушивает судьба, испытывая мужество героя. Однако этот персонаж, скорее, дань традициям жанра, чем знак зачарованности трескучей риторикой, вещающей о вековечном арийском превосходстве".

Тем не менее полностью уберечься от ее злой магии Лавкрафту не удалось. Супермен с наружностью викинга и повадками нордического героя навязчиво мелькает на его страницах. А в письмах Лавкрафт порою начинает напоминать старую деву из клуба "Дочерей американской революции": подобно этим меднолобым патриоткам придумывает драконовские меры по ограничению потока иммигрантов, советует правительству держать в узде этнические меньшинства. Он дожил до тех дней, когда в Германии начали осуществлять куда более радикальные шаги по направлению к тем же конечным целям. И, оценив эффективность этих начинаний, содрогнулся. Зазвучали ноты покаяния.

К этому времени Лавкрафт считал себя социалистом либеральной ориентации и безоговорочно поддерживал Рузвельта, оставив увлечения молодости, грозившие увести его совсем в другую сторону. На его творчестве эта перемена, впрочем, практически не сказалась, как не затронула его и развившаяся под конец жизни вера в беспредельное могущество науки: всем сомневающимся Лавкрафт старательно доказывал, что он убежденный материалист. Это было не очень понятно читателям, помнившим его большую статью-манифест "Сверхъестественный ужас в литературе": там Лавкрафт с сожалением, а то и с насмешкой говорит о прозаиках, портивших свои произведения тем, что на последней странице все загадочное получало плоское, примитивно логичное и рациональное объяснение. Сам он таких ошибок не допускал никогда. И какой бы энтузиазм ни внушали ему триумфы новейшей физики или биологии, он все-таки непременно согласился бы с Гамлетом: "Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам".

В литературе XX столетия Лавкрафт как раз и явился художником, обладавшим особенно развитой способностью напоминать о неснившемся мудрецам и доказывать, что неснившееся - реально. Хотя бы как психологический факт.

* * *

Поэтику, которой принадлежит и все созданное самим Лавкрафтом, он подробно описал в статье, воссоздающей - с исчерпывающей полнотой - историю разнообразных жанров, которые доносят восприятие жизни как мистики и ужаса. Это очень пространная история, Лавкрафт начинает ее с мифологических времен, с древнейших сказаний, сохраненных народной памятью. И доводит до современности. До 1925 года, когда по предложению своего издателя У. Пола Кука, выпускавшего тощий журнальчик "Реклюз" ("Затворник"), он написал эссе "Сверхъестественный ужас в литературе".

Лавкрафт защищает престиж литературы, заполненой эмоциями и образами, для которых чуть расплывчатое определение "сверхъестественный ужас" все-таки остается наиболее точным. Тогда, в середине 20-х годов, ее престиж еще приходилось отстаивать. По крайней мере, в Америке, пусть там и существовала традиция, обозначенная именами самого первого ряда: По, Готорн, Бирс, Генри Джеймс. Но их знали и ценили лишь истинные любители, которых было совсем немного. А нескончаемые поделки - беллетристические, кинематографические - не только заставляли усомниться в том, что истории с призраками и вурдалаками имеют какое-то отношение к искусству. В глазах большинства они делали несомненным, что от настоящего искусства эти истории так же далеки, как ограненная стекляшка от перстня с аметистом.

Такого рода предвзятость сопутствовала литературе, пропитанной "сверхъестественным ужасом", с самого момента ее зарождения. Литературный триумф Хорейса Уолпола и Анны Радклифф, творцов "готического романа", в конце XVIII века покорившего весь читающий мир, не переменил ситуацию: считалось, что это просто исключение из правила, нетипичный случай, когда удалось преодолеть низкопробный материал. И вообще считалось, что эти повести, где чуть не на каждой странице то оживший покойник, то заговоривший портрет, то вампир в облике гигантской летучей мыши, - сплошная выдумка с целью пощекотать нервы не очень разборчивой публики.

Мистическое обязательно пробуждает страх, который не синоним малодушия. Скорее, это чувство соприродно трепету, вызываемому прикосновеньем к чему-то грозному, загадочному и величественному, что реально существует в мире. Оно открывается человеку только в миг озарений и потрясений, когда он осознает, до чего самонадеянными были его верования, основанные на иллюзии власти над объясненной и укрощенной природой. Такие мгновения и составляют истинный сюжет большинства историй, рассказанных Лавкрафтом.

* * *

В них пленяет богатство выдумки, неожиданное развертывание фабулы, смелость фантазии, уносящей бесконечно далеко от круга обыденности, в царство "Других богов", как озаглавлен один из его самых известных рассказов. Но Лавкрафт едва ли согласился бы с тем, что сочиненное им - только фантазия. Для него важнее всего остального было воссоздать момент прорыва к высшим истинам, которые таятся за "темной, непроницаемой завесой". Тогда что-то неоспоримо достоверное обнаруживалось в любой фантазии. И лишь пробудив у читателя ощущение этой достоверности, Лавкрафт считал свою цель достигнутой.

В этом отношении он наследник лучших мастеров жанра, и прежде всего Эдгара По, своего главного учителя. Напряженная, словно бы зримо сгущающаяся атмосфера повествования, когда невероятное воспринимается как реально происходящее и уже не различить грань между видимым, домышленным и только пригрезившимся, - этот эффект, достигнутый на наиболее удавшихся страницах Лавкрафта, сразу заставляет вспомнить "Падение дома Ашеров", "Лигейю" и т. п.

В те годы, на которые приходится пик творческой активности Лавкрафта, По был открыт вторично, прочитан в совершенно новом контексте: не только как корифей "фантастического реализма" (характеристика Достоевского), но как писатель, умевший за оболочкой повседневности распознать прямое и непосредственное действие иррациональных сил во всем их могуществе. Так читали По сюрреалисты, школа, с которой у Лавкрафта много точек соприкосновения, пусть для американского писателя она оставалась в общем и целом чужой.

Сюрреализм родственен Лавкрафту не столько своей поэтикой, требующей постоянного соприкосновения смыслов, которые вступают в конфликт друг с другом, чтобы очистить предмет от шелухи приросших к нему ассоциаций и высветить потаенное истинное содержание. Этим занималась, и порой успешно, поэзия сюрреализма, но попытки воплотить ту же эстетическую установку в повествовательных формах наталкивались на слишком сильное противодействие законов, обязательных для прозы. Тем не менее писались и сюрреалистические романы, а в них наиболее созвучно Лавкрафту было стремление убедить, что невероятное на самом деле реальнее, чем любая житейская самоочевидность, и что мы обитаем в универсуме, относительно которого у нас очень расплывчатые, приблизительные представления. Нам только кажется, что мы знаем о нем все, а на поверку это мистический универсум. В нем действуют могучие энергии и свершаются грандиозные события, о которых не догадаться, оставаясь в плену трафаретных мыслей и наивных рационалистических выкладок. В нем есть потаенные всевластные силы, которые выглядят фантастическими, но совершенно реальны для тех, кто проник в храм Гекаты.

Реальность таких сил никогда не ставилась под сомнение писателями, которые сделали литературу "сверхъестественного ужаса" значительным художественным фактом. Внешне неправдоподобное они воспринимали как обладающее собственной безусловной достоверностью. Это обязательное условие, даже если воссоздаваемая история кажется совсем уж невозможной. Как, например, знаменитая история Дракулы. С тех пор как столетие назад ничем прежде не прославившийся английский литератор Брэм Стоукер опубликовал одноименный роман, сразу ставший сенсацией, о Дракуле написаны тысячи страниц и отсняты километры кинопленки, запечатлевшей его кошмарные деяния. Стоукер облек свой рассказ в форму путевых записок непосредственного свидетеля событий, от которых стынет кровь в жилах. Никто, конечно, не заподозрил, что тут больше чем простая литературная условность. О том, что карпатский вампир, возможно, не совсем уж выдумка, заговорили только в наши дни, хотя Стоукер считал подобное предположение вполне допустимым.

Оно стало подтверждаться, когда несколько лет назад объявился отдаленный потомок графа Влада Дрякули, валахского господаря, действительно жившего в XV веке. Миллионер из Монте-Карло решил вступиться за честь пращура и по его заказу была снята картина "История Дракулы", в которой предок изображен безупречным рыцарем, а также неистовым патриотом, наводившем ужас на янычаров. И только кое-какие исторически подтвержденные мелочи портили эту версию. Оказалось, что господарь, страшный во гневе, имел обыкновение сажать врагов живьем на кол и устраивать царственные пиры под их предсмертные стоны. Крестьяне не сомневались, что в кубках вовсе не вино.

Стоукер ничего этого не знал, но, следуя требованиям жанра, неукоснительно изображал легендарное как реально бывшее, вот почему его книга стала такой же классикой, как мистические новеллы По или история раздвоения личности, воссозданная Стивенсоном в "Докторе Джекиле и мистере Хайде". Лавкрафт следовал тому же правилу с первых своих опытов в сфере таинственного и пугающего, с "Дагона", появившегося в октябре 1923 года на страницах популярного альманаха "Странные истории" и оставшегося чуть ли не единственным его прижизненным успехом. На самом деле некоторые важные для Лавкрафта - и впоследствии сделавшиеся знаменитыми - истории, например "Безымянный город", сочинены им раньше. Но их не заметили. Они печатались в малотиражных изданиях, а то и просто остались в ящике письменного стола, откуда были извлечены, когда душеприказчики приступили к подготовке посмертно вышедших книг, которые принесли их автору настоящую славу. Две из них пользуются особой известностью: сборник 1939 года "Аутсайдер" и "Обретающийся во тьме" (1951), книга, наиболее ценимая теми, кто воспринимает Лавкрафта преимущественно как писателя с глубокими философскими интересами.

Для подобного восприятия есть веские резоны. Лавкрафт притязал не меньше чем на построение собственной мифологии. Он придумал сакральные книги, будто бы восходящие к седой древности и повествующие о незапамятных временах на Земле, изобрел требующие дешифровки манускрипты, по которым можно восстановить истоки цивилизации и множество легенд, окутывавших ее раннюю историю.

Он ссылался на утраченные или никогда не существовавшие античные тексты, которые, как астрологическая поэма римского автора Манилия, жившего в I веке н. э., якобы помогли ему реконструировать звенья исторического процесса, теряющиеся во мгле тысячелетий.

Он описывал руины некогда цветущих городов посреди арабских пустынь и среди канувшей в небытие культуры. Пытаясь искусно ее стилизовать, вводил в рассказ красочные реалии, необыкновенные ритуалы, редкостно выразительные подробности. Картина начинала восприниматься не как плод воображения, а чуть ли не как зарисовка с натуры.

Как творец мифологических хроник, Лавкрафт вызывает в памяти ассоциации с двумя выдающимися английскими писателями, своими современниками: Толкиеном и Клайвом Льюисом. У них и правда много общего, но есть фундаментальное различие, затрагивающее не столько эстетику, сколько область идей, становящихся у таких писателей началом, организующим весь их творческий мир. Тут не приходится ждать ни разнообразия характеров, ни тонкой нюансировки психологического рисунка. Перед нами литература, в которой главенствует мысль, нередко проступающая резко, рельефно, словно прутья арматуры.

Мысль, придающая единство творчеству Лавкрафта, о чем бы он ни писал и к каким бы формам ни обращался, всегда сопрягается с обостренным ощущением грозящих человечеству мистических сил. Они остались в мире напоминанием о стародавних временах, когда такие силы были всемогущими. Неизменно разрушительные, страшные силы, они незримы и неподконтрольны разуму. Благоденствие возможно лишь оттого, что люди не отдают себе отчета в опасности, висящей над ними всегда: избегают "мрачных морей бесконечности" или поворачивают назад, едва оттолкнувшись от берега. Но если бы человеку открылась истинная мера его беспомощности перед этими силами, если бы он понял истинную цену накопленных им бессвязных знаний, которые на самом деле не предоставляют надежной защиты от хаоса, он бы обезумел от ужаса, и на планете снова наступила бы эпоха самого мрачного беспамятства? Того, которое в "Видении" Тютчева сопрягается с образами всемирного молчанья, густеющей ночи, Атласа, давящего сушу...

Внимательным русским читателям Лавкрафта Тютчев, наверное, будет вспоминаться постоянно. Дело не в масштабах дарований, а в их родственности. Ведь и Лавкрафт, подобно нашему гениальному лирику, упорно размышлял о хаосе и Космосе как понятиях-близнецах, сколь они ни антагонистичны друг другу, и постоянно возвращался к метафоре ночи, когда "звучными волнами стихия бьет о берег свой", и бесстрашно стремился к могущественным, неукротимым первоначалам жизни. "Как океан объемлет шар земной, земная жизнь кругом объята снами", - можно ли выразить точнее, чем этими тютчевскими строками, доминирующий мотив Лавкрафта?

Он тоже воспринимал универсум как грозную стихию, а человека - как путника в океане, со всех сторон окруженного пылающей бездной. И в эту бездну он, используя приемы и ходы, выработанные готической традицией, стремился проникнуть, не страшась предстоящих открытий, не останавливаясь перед "сверхъестественным ужасом", который определяет атмосферу его произведений. Вступая в храм Гекаты, Лавкрафт мечтал о постижении высших тайн человеческого существования. Вот что побуждало его погружаться в легендарную историю, отправляясь в бесконечно увлекательные странствия по мифологическим странам и временам, куда мы последуем за ним, впервые получив возможность по-настоящему познакомиться с этим необыкновенным американским писателем.

Russian Gothic Page - Dark Mood Literature

Петр "Roxton" СЕМИЛЕТОВ tea@list.ru

Ховард Филлипс Лавкрафт (1890-1937)
("Мой компьютер", 2003, № 7)

Творчеством Лавкрафта я заинтересовался еще в детстве, посмотрев несколько ужастиков по мотивам его произведений. Люди со змейками, растущими изо лба, странное животное на ночной дороге, сидящий в ванне гибрид курицы... и детской няньки, наконец, доктор, воскрешающий трупы. Помню, мне было 12 лет, в видеотеке я смотрел фильм по Лавкрафту. До конца не досидел - ушел, потому что стало невыносимо жутко. Этого эффекта он и добивался.

Лавкрафт определенно принадлежит к числу тех гениев, творчество которых не было оценено при жизни. Настоящая лавкрафтомания началась примерно в восьмидесятых и девяностых годах прошлого века в основном благодаря ужастикам. Экранизировались, чудовищно искажаясь, его рассказы, - и вот появились фильмы "Реаниматор", "Из Вне", "Умри, чудовище, умри!", "Некрономикон", "Гемоглобин" и десятки других. Использовались также идеи Лавкрафта - вы наверняка смотрели "Зловещих мертвецов", "Дом Ктулху" и другие. Вдохновлял режиссеров и образ самого писателя (фильм "Лавкрафт") - надо сказать, что снимать было о ком... С творчеством Лавкрафта так или иначе связано процентов 20-ть тяжелых рок-групп (Evol, The Darkest of the Hillside Thickets, La Voce de Cthulhu, Endura, Ktulu). Известно, по меньшей мере, три бэнда под названием Lovecraft... Даже Стивен Кинг (живущий, кстати, в том же штате, что и Лавкрафт) использовал в своих рассказах странные "миры", описанные на страницах произведений своего предшественника.

Велико влияние творчества американца и на многие компьютерные игры. Кроме прямых лавкрафтовских "Некрономиконов", вспомним действительно жуткий 3D-шутер Blood с его железнодорожной станцией Мискатоник да книгами и картами Пикмэна. Или старый добрый Quake с уровнем Shub-Niggurath's Pit (Shub-Niggurath - божество из пантеона, описанного Лавкрафтом).

Чем вызвано такое почитание Лавкрафта? Отечественный читатель может пожать плечами, потому что ему писатель знаком лишь по редким и большей частью плохим переводам. Переводы действительно плохие - вы можете убедиться в этом сами, прочитав оригиналы на http://www.gizmology.net/lovecraft/works. Язык Лавкрафта - очень емкий, точный, лаконичный. Не такая жуткая тягомотина, каким предстает его проза в русском варианте. Хотя все-таки встречаются и пристойные переводы. Их следует искать на основных ресурсах в рунете, посвященных Лавкрафту. Во-первых, стоит обратить внимание на целый раздел в библиотеке Мошкова (lib.ru/INOFANT/LAWKRAFT). Далее сайт "Запретная книга" на http://literature.gothic.ru/hpl/main.shtml, и наконец, сайт "По ту сторону сна" (http://www.lovecraft.ru). Все упоминаемые мною произведения писателя можно найти на страницах этих ресурсов.

Лавкрафт казался окружающим очень странным человеком. Например, мало кто видел его днем - в это время он спал. Ночью выходил и бродил по окрестностям, иногда останавливаясь у берега реки или в дубраве, чтобы написать пару страниц. Он стал знаменит не благодаря ученой деятельности (а был он и астрономом, и химиком), а именно из-за "ужастиков". Слово это взято в кавычки потому, что Лавкрафт собственно ужастики не писал. Вернее, очень мало. Он сочинял произведения, связанные между собой общей космологией (древние нечеловеческие цивилизации, параллельные миры, иные измерения, дегуманизированные боги Ктулху, Йог-Сотхот и другие мотивы, вошедшие уже в мэйнстрим благодаря рок-музыке). Типичный для Лавкрафта сюжет - чувак попадает в дом, где в подвале сидит некая тварь (гибрид выродившейся морской расы и человека). Или чувак оказывается в городе, наводненным полуземноводными людьми. Либо немного другой сюжет. Опять же, в доме на отшибе сидит и пухнет древний и зловещий инопланетный бог, подчинивший себе целую семейку фермеров, которые бродят вокруг, точно зомби. Именно такими рассказами писатель снискал себе популярность в наше время.

Гораздо менее известны другие его вещи, перед которыми меркнет творчество и короля психоделической прозы Уильяма Берроуза, и знаменитые труды братьев Маккена (те самые парни, что ставили на себе эксперименты в джунглях, объедаясь грибами, а потом разводили эти самые грибы дома и утверждали, что миром правит... хмм... великий грибной разум - см. http://www.high.ru/library/makkenna). Задолго до Кастанеды (lib.ru/KASTANEDA) и ему подобных Лавкрафт написал ряд совсем уж срывающих крышу рассказов, пронизанных концепциями реальности сновидений и измененного состояния сознания. Можете прочесть на эту тему повести и рассказы "Врата серебряного ключа", "За гранью времен", "Извне" или "Селефаис".

Если хотите окунуться в атмосферу ужасов, то скачайте знаменитый "Херберт Уэст - реаниматор", где честолюбивый ученый по фамилии Уэст проводит свои эксперименты, которые определенно не заканчиваются добром. Или "Страшный старик" - сидит себе в старом доме некий старик, разговаривает с некими бутылочками, и приходят к нему грабители. Как вы думаете, что случилось с бандой :-)?

Лавкрафту также принадлежит авторство весьма интересного эссе "Сверхъестественный ужас в литературе" (позже по его стопам пошел Стивен Кинг, написав книгу "Пляска смерти" (http://lib.ru/KING/king_pl.txt), рассказывающую об ужастиках в литературе и кино).

О самом авторе. Весьма добротная биография Лавкрафта, написанная СергеемБережным, лежит по адресу http://barros.rusf.ru/article142.html. Фотографии писателя можно посмотреть на http://www.lovecraft.ru/author/photo/people.html.

Главный англоязычный сайт -H.P. Lovecraft Archive (http://www.hplovecraft.com), пожалуй, предоставляет наиболее исчерпывающие сведения о Лавкрафте. С помощью wget'а я даже скачал сайт целиком. Большинство русскоязычных документов по Лавкрафту представляют собой переработанные и переведенные материалы именно с этого сайта. Обновляется нечасто, но все-таки обновляется.

Умер Лавкрафт в 47 лет и был похоронен на кладбище Swan Point в новоанглийском городке Провиденс. На его могиле написана мрачная эпитафия: "I am Providence" ("Аз есмь провидение"). Смотрите две редкие фотографии этого места на http://www.chaosium.com/cthulhu/celaeno/lovecraft-grave.shtml.

Лавкрафт и авторство "Некрономикона"
(Отрывок из интервью британского проекта "Endura" германскому журналу "Aeon")

Вопрос:

Книга "Некрономикон", безусловно, является для Вас источником вдохновения. Как Вы оцениваете эту книгу? Имеется в виду, что на книжном рынке представлено несколько версий, и никто не знает где правда, а где выдумка. Некоторые утверждают, что этот текст - всего лишь введение в шумерскую мифологию, не более того.

Ответ:

Как Вы знаете, упоминание о книге "Некрономикон" впервые появилось в странных фантастических рассказах американского писателя и визионера Говарда Филипса Лавкрафта; именно он сконструировал детализированную и убедительную генеалогию данного гримуара, возведя его к "Безумному Арабу" Абдулле Аль-Хазреду. Согласно Лавкрафту, книга "Некрономикон" был известна Аль-Хазреду под названием "Аль-Азиф" - это арабское слово, описывающее звук ночных насекомых, возможно, тот звук, что предвещает появление Великих Древних (Old Ones); среди звуков ночи мы слышим стрекот цикад, словно взывает из бездны Ньярлатхотеп, готовый к войне за возврат мира под власть Великих Древних. Алистер Кроули также отмечал связь между инсектами и вторжениями из иных миров; в его поместье Болескин-Хаус (Boleskine House) длительная и тщательная работа с "Книгой Абрамелина" также повлекла за собой таинственное бедствие в виде больших уродливых жуков, которые стали буквально кишеть в доме, а когда в Каире, в 1904 г. Кроули получил Liber AL, жуки появились снова.

Кеннет Грант (Kenneth Grant) выдвинул версию, согласно которой Лавкрафт являлся невольным "приемником" космических передач и буквально "бомбардировался" знанием и видениями, которые был неспособен уместить в свое во многом рационалистическое, материалистическое и прямолинейное мировоззрение. При внимательном взгляде на жизнь и работу Лавкрафта, можно найти подтверждения такой теории - многие из его видений воплотились в рассказах; он также писал, что со времен ранней юности мучался кошмарами практически каждую ночь.

Универсум представлялся Лавкрафту огромным и холодным. Законы Человека не совпадают с Законами Вселенной, и в его фантастических рассказах снова и снова повторяется сюжет безуспешной борьбы ничтожного, самодовольного человечества за постижение смысла Вселенной и попытки удержать ужас, грозящий вторгнуться с той стороны! В отличие от мага, активно стремящегося к контакту с обитателями Бездны, Лавкрафт ужасался и испытывал трепет перед тем, что вторгалось в него самого во время сна. Он оставил нам в наследство одни из самых необычных и причудливых фантастических рассказов в истории литературы, но, вероятно, вопреки, нежели благодаря своей личности.

Не стоит забывать, что Лавкрафт не был богемным оккультистом, или изысканным сочинителем, как, например, Кроули или доктор Джон Ди; напротив - он был весьма подавленным и ущербным человеком с полным "букетом" неврозов и душевных проблем, для которых психиатрия нашла названия только сегодня. Возможно, именно поэтому он облек полученные сообщения в форму фантастических рассказов - чтобы замаскировать правду, как от других, так и от себя. Для Лавкрафта единственный способ рационализировать полученное знание состоял в облачении его в фантастическую форму и изгнании того, что он был не в силах понять.

К моей радости многие пытаются доказать, что Лавкрафт был чем-то большим, нежели просто создателем довольно банальной окологотической беллетристики, он был, я уверен, невольным медиумом для сил внеземных сфер, использовавшим его для передачи знания, которое в иных случаях передавалось более традиционным способом - через магов и оккультистов. Все это не кажется таким уж странным, если взглянуть на пути, по которым в мире распространялись мифологические сюжеты; для древних не составляло труда передать мудрость в форме притчи и истории; даже в христианскую эру средневековые певцы Грааля прятали то, о чем нельзя было говорить открыто под маской христианской аллегории. Увидеть такую связь представляется затруднительным лишь для современного человека с его отчужденностью от вечных истин и убежденностью в исключительно развлекательном значении искусства.

Не стоит особенно сомневаться, что как человек Лавкрафт был весьма ограниченным и даже ущербным индивидуумом. Он рос слабым ребенком, одиночкой и аутсайдером, он никогда не чувствовал себя "как дома" в 20-ом веке и его работа была своего рода попыткой избежать утомительности жизни в "темнице" дома Лавкрафтов. По всей видимости, он был прекрасно осведомлен о своей дурной наследственности, истории душевных заболеваний семьи и причинах ранней смерти отца; все это возникает в лавкрафтовских рассказах - порченая кровь, тайное наследство, лихорадочный ум на грани безумия - таким было подлинное наследие семейства Лавкрафтов.

Недостатки книг Лавкрафта слишком хорошо известны. Его литературный стиль часто скатывается к клише и самопародии, проза переполнена тошнотворными прилагательными, а диалоги героев выглядят натянуто и схематично. Лавкрафт, возможно, и не был блестящим стилистом, но его работы являются визионерскими в полном смысле слова. Они "создают атмосферу".

Думаю, что подлинная мощь Лавкрафта - именно в постоянной эвокации сверхъестественной атмосферы, и столь успешной, что истории со схематичными героями и избитыми сюжетами обретают жизнь посредством абсолютной уникальности их описания.

[…]

То, каким образом Лавкрафт создавал параллельные реальности и иные миры - весьма полезный урок для любого мага; немногие творческие люди могут, используя в своей работе магию и миф, хорошо справиться с задачей. В литературе Лавкрафт стал одним из немногих.

От начала времен подлинной целью магии было не обретение способности лечить коров, или завоевывать любимых, но - возможность сообщаться с богами, говорить с ангелами, подниматься по лестнице Иакова. В какой бы культурный контекст не помещалась магия, процесс оставался неизменным - человек хотел знать, что находится за переделами его мирского существования. Лавкрафтовский пантеон богов и существ (хоть и сильно реорганизованный Августом Дерлетом (August Derleth)) - один из вариантов такого процесса.

Несмотря на то, что "Некрономикон" был, очевидно, создан Лавкрафтом, эта книга происходит из того же источника, что и многие другие "переданные" тексты и гримуары. Этим источником являются Высшие Неизвестные, Тайные Владыки, Святые ангелы-хранители, Великие Древние - как бы мы ни называли внеземные разумы, сообщающиеся с оккультными кругами.

Из исследований, проведенных ложей Гранта "Новая/Разоблаченная Изида" (Nu Isis Lodge) в период между 1955 и 1962 гг., с уверенностью можно заключить, что "Книга Закона" Кроули и "Аль-Азиф" Лавкрафта происходят из одного источника.

В письме к Х.О. Фишеру (H.O. Fischer), датируемом февралем 1937 г., Лавкрафт говорит, что полное название "Некрономикона" было "Образ Закона Мертвых" ("The Image of the Law of the Dead"), что явно напоминает "Книгу Закона" Кроули. В 1919 г. Кроули представил на выставке портрет вне-земной сущности, которую называл Лам (Lam). Эта картина экспонировалась в Нью-Йорке в рамках выставки, называвшейся "Мертвые души" ("Dead Souls"). Лам, странный персонаж (которого Грант считает, связанным с Айвассом (Aiwass), т.е. разумом, вступившим в контакт с Кроули в Каире в 1904 г.) сущностно един с лавкрафтовскими Великими Древними, он - сверхъестественный разум, передающий послания Нового Эона жаждущим, или способным их понять. Отметил ли кто-нибудь сходство между портретом Лама и "серыми человечками" современных уфологических теорий?

Использование в мифах "Некрономикона" терминов и образов, связанных со смертью, весьма интересно, но их не стоит увязывать с обыденной, земной смертью человека. Возможно, было бы более правильным рассматривать термин "смерть", как взаимозаменяемый со словами "мрак" и "пришелец", в смысле "не принадлежащий сфере Бытия", а не только в связи с остановкой процесса жизнедеятельности. Для меня эти два принципа воплощают дуализм нашей жизни на этой земле и поиски человечеством древности того, что лежит за пределом, во внешней и внутренней тьме глубин космоса и человеческой психики.

Однако, ошибочно предполагать, что эти космические силы руководствуются земными ценностями; естественно для обывательского мышления "мрак" ассоциируется с идеей "зла", хотя можно быть уверенным, что если поднажать на обывателя как следует - он не сможет дать определение "зла", т.к. это не то же самое, что объяснить разницу между "правильным" и "неправильным". Возможно, так сложилось потому, что Мрак является феноменальным выражением, ноуменального состояния Не-Бытия, и невозможность осознать этот факт столь глубоко коренится в трясине материи, что обывательское сознание называет Мрак "злом".

Возможно, вы знакомы с герметической аксиомой "То, что вверху подобно тому, что внизу", т.е. все, что происходит во Вселенной Макрокосма, происходит также во Вселенной Микрокосма Человека. Именно таким образом и действуют межзвездные мистерии космоса в человеческом контексте - мы выхватаем из них куски, которые человеческая психика способна воспринять. Мрак Бездны может быть уподоблен многому на земле - бездне темных земных вод, мрачной психо-магической бездне разума и мрачной секс-магической бездне Жрицы, Блудницы Вавилонской. Именно Жрица способна высасывать Свет (LVX) в виде семени и трансформировать его в звездном лоне, вызывая к жизни Искусство (Kala) Творения, Творческие Месячные Мрака Маточной Бездны. Цвета из Открытого Космоса.

Этот процесс имеет своего макрокосмического двойника в форме феномена Черных Дыр - "То, что вверху подобно тому, что внизу". Черная Дыра на самом деле является невероятно плотным участком космоса, который всасывает в себя всю материю, время и свет, и сводит Все к одному, а оперируя понятиями Каббалы - к Соф, Манифестированному Неманифестируемого. Черные Дыры наполнены весьма мощными оккультными смыслами, Кеннет Грант описал Черную Дыру в терминах телемитских принципов Хоор-Паар-Краата и Ра-Хоор-Кхуита, мрачных близнецов Сета и Гора.

Грант определяет Хоор-Паар-Краата как неведомое прошлое, а Ра-Хоор-Кхуита - как неизвестное грядущее - эти двое встречаются в пасти Черной Дыры, на "Горизонте Событий", где время останавливается, космическая Йони Богини работает как реверсивный генератор, вбирая назад дуальность Творения и превращая все в изначальный мрак, Ничто не Существует кроме как СЕЙЧАС, ЕДИНОЕ во ВСЕМ, Великий Бог Пан как 777, сумма Проходов и Сефир Древа.

Но это еще не конец: так же как LVX рождается из NOX, так же как семя растет в темноте лона, Черная Дыра извергает свою материю из ничто к новому существованию посредством космического феномена Белых Дыр, Космических Фонтанов. Солярно-фаллическая воля к творению из пустоты.

Мрак позитивен - это Ночь Пана, Ночь, из которой проистекают Сны, LVX из NOX. На языке метафизики - это состояние чистого Не-Бытия, Нирваны, Мрака Сверхлучезарного. Течение "Некрономикона" и Великие Древние - чужаки на этой земле, они чужды земной жизни, они существуют над и вне и исходят из Мрака, с полной амбивалентностью к законам и фальшивым нормам человечества.

Мне кажется, что мир чувствует как сон Ктулху постепенно подходит к концу, это длится уже на протяжении последних 90 лет. Ктулху существует как на эзотерическом, так и на экзотерическом уровне. В качестве монстра со щупальцами, старшего бога, заточенного на дне океана он аналогичен ужасным подводным персонажам легенд и мифов многих народов мира. Левиафан, все еще лежащий в глубине темных вод - обычная тема людских страхов. Но если мы всмотримся в эту мистерию глубже, то увидим, что такие образы подводных чудищ, поднимающихся из глубин, скрывают гораздо более важный смысл - подъем бессознательного на поверхность, возрождение изначальных и диких атавизмов в разуме общества и отдельного человека.

Лавкрафт изобразил Ктулху посылающим свои сны, психические передачи из затонувшей крипты Р'Лайха прямиком в умы способных к прочувствованию, подводя их к грани безумия, заставляя совершать ужасающие преступления и ужасающие произведения искусства, заставляя человечество трансгрессировать вопреки всем законам и кодам умирающего общества, проникать в доселе запретные области.

Это было основной социологической тенденцией двадцатого столетия: старые системы и старые коды рассыпаются, старый миропорядок объят пламенем, а новое сознание, наоборот, развивается. Старые догмы, приковывавшие людей к боли и страданиям разрушены и человечество вновь пытается встать на ноги. Встречи с НЛО, суицидальные культы, безумства по поводу миллениума и всеобщая паранойя - суть результаты работы Ктулху, дремлющего подсознания, стремящегося пробиться наружу.

Мне кажется, стоит рассматривать лавкрафтовские мифы, как имеющие субъективную реальность в рамках психо-магического микрокосма Мага. Сходным образом с иными книгами "переданной" мудрости ("Liber Logaeth" Джона Ди, "Книга Дзиан" Е.П. Блаватской, "Liber AL vel Legis" Кроули и "Wisdom of S'lba" Кеннета Гранта) "Некрономикон" существует и доступен тем, кто ищет его. В Розовато-лиловой зоне (Mauve Zone), во времени, которого нет-и-не-будет, в межзвездных проломах и в пограничной полосе между реальностью и сюрреальностью существа из внутреннего и внешнего космоса способны манифестировать себя доступным человеческому сознанию образом; люди, подобные Говарду Филипсу Лавкрафту берут подобные опыты и используют их в своем творчестве. Можно целый день спорить о том, был ли Лавкрафт в действительности невольным медиумом (каким считают его многие), являлся ли он каналом передачи "Скрытого Знания", как его определяет Грант, или же идеи Лавкрафта каким то чудом синхронистичности вторят работам оккультистов.

Лично мне этот вопрос не кажется важным, не имеет значения что появилось раньше - курица, или яйцо, стоит понять, что Лавкрафт смог вплести в свои работы тончайшие мистерии, способные пробудить Субъективную Реальность.

Где начинается реальность и заканчивается фантазия, есть ли в действительности между ними граница, или две концепции смешиваются и расплываются, порождая пограничную сюрреальную зону, в которой действует маг? Я знаю - все мы несем в себе потенциал к созданию собственного "Некрономикона".

Знак Коф вознесен.

Первая публикация: Aeon Magazine
Перевод с английского: АБ назад

goutsoullac@rambler.ru

p://