споведи взвешиваются богами и кладутся ими в основания новых эпох". Уже и не вспомнить, кто был автором этой сентенции. То ли Павсаний, нетвёрдо выходивший из храма Вакха, то ли сам Вакх, нетвёрдо покидавший шатёр Ариадны. Как бы там ни было, но теперь то нам, продвинутым, ясно: пророчество было о постмодерне. И нетвёрдость была неслучайной: hard ground остаётся в прошлом. Или, если хотите, глобальнее: hard остаётся в прошлом!
Это словосочетание ( а также пафос, претензия, пожелание, что-то другое мягкое, начинающееся глухим "п"), вертелось в моей голове все десять вечеров, проведённых над страницами шестнадцатого номера альманаха "Четверг" ("еМ энд Жо"). Впечатляющий (четыреста убористых страниц) проект неутомимого Издрыка был задуман как антология "мужской и женской" прозы новейшего поколения городских литераторов Западной Украины, которому наши классификаторы ещё не придумали названия (нельзя же считать твёрдым лейблом опупизмы типа "постдевятидесятники").
Набор авторов преимущественно львовский, маркированый одним известным именем - Любко Дереш. Остальные пока неизвестны: неформалы, экспериментаторы, стихийные контркультурщики, дети травы и литподворотен, четверговые големы и голимые прозелиты Издрыка: Сергей Скляренко, Пётр Яценко, Алексей Пузырь, Андрей Прудиус, Лилия Сковрон, Ирена Карпа, Яна Дубинянская, О.Крышталэва, Елена Каинская, Ганна Розчар и совсем уже псевдонимные Weba and John B.P.Nav. Тринадцать литературных исповедей плюс пьеса из жизни клонов -- совместное творение редактора и таинственной девушки Web'ы. Всё настоящее и свежее. До запаха детсадовской спальни.
Флагманский текст Дереша занимает четверть объёма "еМ энд Жо". Роман. Называется "Поклонение ящерице". Весьма трогательное повествование о подростковой любви и о не менее подростковой ненависти, развёрнутое на тёмно-зелёном фоне Карпатских предгорий. Искреннее, мягше и теплее первого романа Любка "Культ". Очень городская проза. С таким градусом ненависти к рустикальному, которого никогда не достигали отечественные модернисты. И всё очень естественно и прозрачно, несмотря на "ныряющую" описательность в стиле полузабытых "приключений Кроша". В финале трое детишек долго мочат нехорошего и поразительноо живучего гопника Федю. Так долго, что удержаться от мягких аллюзий на распутинское убийство стоит усилий.
В других "рассказах из пережитого" присутствуют ущелья и лабиринты неожиданных смыслов. Иногда эти смыслы перехлёстывают собственный описательный ресурс, сгущаются, превращаются в символы. Так, у Елены Каинской в повести "Письмо. Книга первая" есть непроверяемые сновидческие строки, довольно точно обозначивающие текстовой ландшафт Шестнадцатого номера:
"Уся поверхня молока була густо-густо вкрита недопалками. Їх було так багато, що саме молоко було ледь видне(...) Потекла, розводячи собою молоко і розштовхуючи недопалки. Розсіювалась у молоці - так схоже на дим. Червоний дим у білому повітрі. Її шкіра робилася на смак, мов яблука".
Молоко покрытое окурками...
Окурками дорогих, благородных на вкус, сигарет и простых косячков...
Мягкими, размоченными окурками...
К этим окуркам другая девушка -- Weba может добавить ещё и древних богов, возникающих из "хлодной манной каши" прямо в пищеводе лирической героини. Не зря, не зря Издрык отстраняется от этой прозы "туалетным" названием проекта. Рядом с такими пищеводами обитать неспокойно. Даже на терпеливой бумаге.
Женская проза антологии вообще изобилует локальными шедевральностями. Чего только стоит героиня повести Ирены Карпы "50минут травы (когда умрёт краса твоя)" Евка. Эта странная девушка "блюёт завислыми взглядами" и в сентябрьские ночи собирает куклы вуду под прицельным наблюдением белых котов. Грибы и трава, разумеется, в асортименте.
Вот так. Love me, love my umbrella. Ничего не поделаешь - это добротная (местами даже очень добротная) проза cranks или же непотопляемых "придурков" из американского студенческого блокбастера (текст П.Яценко так и назван - "Возвращение придурков"). Глупо обижаться на их приколы, не стоит заводить их в клетку моральных кординат. Они умны и демобилизированы со всех фронтов. И с улично-разборочного и с этического. Никто не вправе оспорить их выбора. Так им комфортнее.
Соответсвенно, тяжелее критикам и комментаторам. Не зря Шестнадцатый номер был встречен недоброжелательным молчанием зоилов. О его причинах полезно поразмышлять. Ведь в отечественных культурных весях каждое упорное молчание - крик навыворот.
Версия первая: испуг. Тексты "еМ энд Жо", действительно, своеобычны и с трудом втискиваются в затасканые схемы украинского литературоведения. Тут не помогают даже рекомендованные Барт и Деррида, над которыми потеют теперешние аспиранты-филологи. Ювенильная энергия литературных детей ломает устоявшиеся формы (и нормы форматности, кстати, тоже) и молодая украинская проза кочует к новым берегам, не обращая внимания на крики академических пастухов. Она становится парадоксальной, эстетически разновекторной и даже паракультурной, а для колхозного официоза и прочей НСПУшной братии это -- как известно даже в Институте литературы -- "гроб с музыкой".
Версия вторая: "еМ энд Жо" не прочитан. Отчасти в этом виноват сам Издрык, не снабдивший мягкий объём антологии жёстким стыковочным узлом добротного предисловия. Ему, конечно, извинительно: ну не хочет старый боец андеграунда гадить на идеалы юности и одевать пастушечий брыль. Сам ведь когда-то обходил всех и всяких литпастухов десятой дорогою. А без предисловия -- нет сплетни (творцы качественных литературных сплетен, как проверено практикой, дальше предисловия никогда не читают). А без сплетни в нашем литературоведении рецензируют только за что-то. Такой вот осадочный hard.
Версия третья: все утомлены необычно густыми и обильными потоками нового в литературе. Соответственно, растерялись и не различают перспективных явлений в мягких обложках. Ведь привыкли при совке, что новое направление в искусстве возникает не чаще, чем раз в полстолетия. И то после тщательной проверки анкет всех к нему сопричасных реалистами в штатском. А тут вдруг не санкционированное майором столпотворение: школы, дискурсы, феномены всякие. Вот диалоги украинских культурологов и начинают смахивать на известный анекдот про Василия Ивановича и Петьку, летящих в самолёте:
-- Василий Иванович, что приборы?
-- Шестнадцать.
-- Что "шестнадцать"?
-- А что "приборы"?
Версия четвёртая: известно, что каждый украинский "луч света в тёмном царстве" должен светить из какого-нибудь гранта и обладать зелёным оттенком, иначе он попадает под подозрение в неактуальности. Ведь в продвинутых кругах правильным считается только то, что просмотрено экспертами иноземного фонда и одобрено: "Гут, мальшик, гут!", а ещё лучше, когда "Гут, девошка". На Шестнадцатом номере (да и на издательском проекте "Четверг") грантовая виза отсутствует. Хотя "девошек" в "энд Жо" предостаточно и при большом желании доказать полезность проекта для стратегии Очень Открытого Общества (и для феминизма вообще) труда не составит. Господам рекомендуем приобщаться. Заходить в "еМ" то есть...
Возможно что "факторы умолчания" изо всех четырёх версий имеют место быть в различных жизненных сочетаниях. Как бы там ни было, а факт остаётся фактом: критикой не замечена провокативная антология, обладающая несомненным ресурсом будущности.
Говорят, что кавалерийские атаки на "литературу высокой полки", составившие событийный хвост культурным сражениям девяностых "за наш постмодернизм", уходят в прошлое. Будем надеяться, что новое поколение предложит свою химию для литературных синтезов и очищений. Прежние формулы, как известно, не сработали. А на страницах "еМ энд Жо" уже строятся мягкие-зыбкие контуры новой действительности, как в видениях героини Ирены Карпы: "...папір, як і розчинені на сьомому поверсі вікна, прекрасно виконував роль провідника всіх напівреалій".
Эти контуры нетвёрды, обидчивы и предлагают нам к себе присмотреться. Ведь иногда в маленьких и кочевых кусочках бытия прячется большая правда. Ведь заметил же в своё время гигиенист Набоков: "Мухи не ползают, а ходят и потирают руки".
назад
