ак повелось, что большинство людей с детства втягивается в игры различения и отбора. "Тут красные кубики поставим, тут синие, а пирамидки - отдельно", -- говорит ребёнок, возводя бастионы и башни игушечной крепости, и, незаметно для себя, приобщается к древнейшим ритуалам сознания, которые современные философы определяют как "техники различения". Составители литературных сборников, хрестоматий и антологий занимаются, в общем-то, тем же. Правда, в отличие от ребёнка с кубиками, их усилия направлены на достижение неких - порой довольно претенциозных -- культурных и общественных значимостей. Это вполне взрослые игры. Иногда в них играют на площадках чистой эстетики, иногда - на поле научно-исследовательской практики. Одна из таких игр литературоведческого различения, представленная в Антологии русскоязычной литературы Прикарпатья, получила название "Ткань и Ландшафт". Кто-нибудь из особо дотошных читателей заметит, что в тени подобного названия непременно натолкнёшся на "Force et signification" живого классика постструктурализма. Возможно что и так.
Тени всегда скрывают чудовищ.
1
Отбор текстов в антологию "Ткань и Ландшафт" проводился, как неcложно догадаться, по двум основным критериям: языковому и географическому. При этом "география" понималась расширительно. Редактора антологии также сознательно оганичили разумным минимумом квалификационную состязательность текстов. Мы условились не придираться к стилистическим умениям авторов. Ведь главное, как видится, в исследовательской антологии -- это семантическое наличие, присуствие реальной текстовой Ткани. Соответственно, литредактирование было также сведено, в общем и целом, к соблюдению норм русского языка.
Безусловно, часть из помещённого в антологии может быть определена как графомания. Однако литературная карта русскоязычного письма на Прикарпатье была бы неполной без "низовых" попыток художественности, без подражательских опытов, сознательных и мимовольных цитирований. Ткань в этом случае утратила бы часть плетения, узлов и узоров, что было бы крайне нежелательно с точки зрения редакторов-составителей. Да и столь презираемая эстетами графомания, может статься, является, по существу, преимущественно техникой житейского осуществления, процедурой выбалтывания, начертательным ритуалом освобождения себя от слов. От тех слов, которых по причине их специфической тяжести (колкости, лёгкости, щёлочности, ясности, инфернальности и т.д.) не выдерживают файлы авторского сознания. В этом процессе присутствуют известные парадоксы культурного позитива. О них, ещё в позапрошлом веке напоминал читателям "Заратустры" Ницше: "Меня освежает болтовня: там, где болтают, мир уже простирается передо мною, как цветущий сад". А кроме того, постмодерная установка и вовсе выводит проблему литературного качества за скобки регулярной грамматологии.
Размеченый разделами антологии Сад Выговорённый, в котором тихо прорастает трава культурной памяти и стелятся заросли лирической метафизики, высажен не в пустоте. Его корни углублены в конкретный грунт, составленный из петербургско-московской книжности и живого языкового Ландшафта украинского языка, доминирующего на Прикарпатье. Без учёта ландшафтной среды обитания представленной в антологии русскоязычной литературы источники её специфики остануться непроявленными. Как верно заметил Феликс Разумовский: "Художественное наследие, вырванное из пространственного контекста, лишённое пейзажа, представляет собой уже не летопись, а лишь разрозненные страницы некогда единого повествования".
2
Панорама Ландшафта в последние полвека была своеобразной, динамичной и - в исторической ретроспективе - не лишённой конфликтных изводов. Официальное употребление оригинального варианта украинского языка, бытовавшего в Галичине до 1944-го года, было упразднёно административными мерами. Его вытеснил из образования и литературы в усную речь ("В чистый Логос", -- сказал бы Деррида) нормативный украинский язык, семантическая ткань которого, как известно, формировалась далеко от Карпатских предгорий -- в черниговско-полтавском регионе. Это создало ситуацию неравноправной соревновательности двух семантических субпространств. Она усложнила Ландшафт и сделала возможным осуществление в галицийской литературе интересных языковых игр и экспериментов.
Так, в 90-ых годах прошлого века именно тут была предпринята попытка перекодировать украинскую литературную традицию в постмодернистическом формате и тем избавить современную украинскую словесность от вековых вериг народничества. В текущей критике она известна как "станиславский феномен". Игорь Клех из московского далёка увидел это явление так: "...В Ивано-Франковске, сравнительно с прежними временами завелась гуманитарная культура. Небольшая, но своя. В литературе же оставившая далеко в арьергарде не только Львов, но, в некотором отношении, и Киев. Несколько обитающих здесь и пишущих людей объединились, начертали на своём знамени слова "Постмодернизм" и "Центральная Европа", построились "свиньёй", как тевтоны, и проложили себе в рыхлом корпусе украинской словесности путь к читающей публике".
Не столь уж и отдалённые отзвуки этих "подвижек рельефа" можно найти и в русскоязычных текстах "Ткани и Ландшафта", например в поэзии Юрия Султанова, Александра Химченко, Натальи Асатурян. Не удивительно. Антологии, кроме всего прочего, это ещё и, так сказать, "текстовые машины", выбирающие из общего нечто "особое" по признаку актуальности. Среди "особого" есть и метафизические следы сферы обитания и провинциальные "провисания" письменной речи, преодолеваемые уже не литературой, а криком. Пускай в этом нет стильности да изыска, зато есть новое, молодое дыхание и радужная оптика необстреляных новобранцев Слова. Она чуждается языкового расширения, но редко теряет дистанцию между объектом и чувственным означением оного.
В этом "особом" Ткань, как представляется, имеет метафизическую привилегию над Ландшафтом. Ведь носители коренного языка обязательно связаны со средой его изначального бытийствования, с диалектными ресурсами местности, которые воспринимаются ими "изнутри", в качестве родного, неотчуждаемого и доопытного мира. Те же, кому язык был дан не в ландшафтной колыбели, а в режиме "удалённого доступа", могут рассматривать своё языковое поле как конструкт, как область приложения преимущественно технических приёмов работы с письмом и речью. Примеры такого технологического меседжа наблюдаем в текстах Елены Проданюк, Марины Аркатовой, Владимира Канюса, Игоря Козлыка и других авторов, представленных в антологии. Для понимания механизма такого способа актуализации ( в более широком контексте русской словесности вообще) можно вспомнить, например, моду на поэтику Иосифа Бродского в русскоязычной литературе республик СССР конца 80-ых -- начала 90-ых годов, по влиянию сопоставимую с "модой на Елиота" в англоязычных литературах в после Второй мировой войны. Тогда разработанные Нобелевским лауреатом-87 свежие стихотворные конструкции размножились по всем сборникам и подборкам киевских, харьковских, минских - и несть им числа - островов, укрывищ и весей русскоязычной литературы. И тем вывели литературные провинции из двадцатилетней спячки.
Текстовая Ткань, таким образом, способна (да простят мне тавтологию) к особому культурному обособлению.
3
Один из крупнейших русских филологов ХХ века Вячеслав Всеволодович Иванов заметил как-то: "Холодным культурам память нужна для того, чтобы сохранять запас священных текстов в неизменном виде, горячим - для того, чтобы избежать повторения сделанного раньше". Помещённая в среду обитания украинских семантических практик (причём весьма динамичных), русскоязычная литература Прикарпатья (Ткань) определяется культурно более холодной, чем Ландшафт. И охранительная её составляющая заметнее поисковой и творческой. И дело тут, как представляется теперь, не в социально-исторической коньюктуре. Ведь каждая стратегия "набрасывания" Ткани на Ландшафт может быть, при минимальных усилиях заинтересованых интеллектуальных сил, прокомментирована как культурная, знаково-семантическая или метафизическая колонизация. Гораздо важнее, как представляется, присуствие "синдрома диаспоры", сквозное чувство удалённости от материка той культуры, которую привык полагать родной, означающей координаты "своего" и отделяющей это "своё" от "чужого". Написал же когда-то Ролан Барт: "Подлинным Домом человека является язык".
Отсюда то внимание к хрестоматийному прошлому, к классическим образцам русской литературы (особенно поэзии), которое неизменно присутствует в текстах антологии. Источником этого внимание и есть отмеченная выше охранительная составляющая Ткани. Именно она переставляет поисковый курсор автора с творческого эксперимента на благоговение перед историческим величием русской литературы. Именно историческим, так как в представленных текстах, за редким исключением, нет отблесков новейшей литературы России. Кто-то консервативный скажет: "Оно и к лучшему..."
Естественно, что каждый выбирает из огромного текстового наследия то, что ему ближе и дороже. Возьмём для примера раздел "Поэзия". Генриэтте Наконечной и Любови Зориной, судя по всему, близки поэтика Друниной и советские песни 50-60-ых годов, Александру Чулкову - Мандельштам и Вознесенский, Юрию Султанову и Владимиру Канюсу - эксперименты московских поэтов 70-80-ых, Стефании Шкандрий - богоискательская и духовная поэзия предреволюционной эпохи. В стихах Натальи Асатурян можно найти влияния ранних метафористов, у Олега Гуцуляка чувствуется неравнодушие к творчеству Волошина и Гумилёва. И, конечно же, приснопамятный А.С. скрывается за текстовым занавесом доброго десятка поэтов нашей антологии. В этих пёстрых отголосках различных литературных эпох - беглая прелесть книжного послесмертия, одно из окон в лабораторию литературной вечности.
Ещё один аспект удалённости: "школьное" восприятие Людьми Ткани корпуса русской литературы в качестве неприкосновенной культурной универсалии. Отсюда - отчуждение от творческой работы с языком, невостребованность диалектных, сленговых, суржиковых, деривативных и прочих ресурсов живого русского языка, как "материкового", так и пребывающего в постоянном контакте с украиноязычным Ландшафтом. А тем временем в украинских городах уже давно возникла особая полилингварная молодёжная субкультура, достойная литературной фиксации. В урбанистической среде идёт активный синтез местных "городских" диалектов, книжного русского языка и англо-американского телесленга (смесь, напоминающая "язык двадцать второго века", разработаный для "Голубого сала" Владимиром Сорокиным). Будем надеяться, что молодые учасники антологии поднимут эти семантические пласты в ближайшем будущем.
4
Некоторые трудности возникли у составителей при окончательном определении структуры антологии. В итоге решено было соединить прозу с эссеистикой, выделить на правах приложения раздел "Авторской песни" и поместить в раздел "Переводы" соответствующие опыты Олега Гуцуляка и Ольги Цивкач. При этом составители сознательно оставили за пределами антологии многочисленные переводы украинских писателей Галичины на русский, сделанные за пределами Прикарпатья. Эти переводы, по нашему мнению, достойны отдельного сборника. Полагаю также, что читателям "Ткани и Ландшафта" понятны причины количественного преобладания поэтических текстов. Источники такой "нестерпимой лёгкости" стихосложения, как известно, скрываются в расхожих стереотипах самодеятельной литературы.
Конечно же, Антология не претендует на каноничность и всеохватность академического или концептуалистского толка. Её появление - это, прежде всего, попытка осветить то культурное поле, которое по тем или иным причинам долго оставалось в тени. Составители смеют надеяться, что она оказалась небезуспешной.
Так повелось, что большинство людей с детства втягивается в игры различения и отбора. "Тут красные кубики поставим, тут синие, а пирамидки - отдельно", -- говорит ребёнок, возводя бастионы и башни игушечной крепости, и, незаметно для себя, приобщается к древнейшим ритуалам сознания, которые современные философы определяют как "техники различения". Составители литературных сборников, хрестоматий и антологий занимаются, в общем-то, тем же. Правда, в отличие от ребёнка с кубиками, их усилия направлены на достижение неких - порой довольно претенциозных -- культурных и общественных значимостей. Это вполне взрослые игры. Иногда в них играют на площадках чистой эстетики, иногда - на поле научно-исследовательской практики. Одна из таких игр литературоведческого различения, представленная в Антологии русскоязычной литературы Прикарпатья, получила название "Ткань и Ландшафт". Кто-нибудь из особо дотошных читателей заметит, что в тени подобного названия непременно натолкнёшся на "Force et signification" живого классика постструктурализма. Возможно что и так.
