*MESOGAIA*
Imperium Internum
(РОССИЯ - УКРАИНА - БОЛГАРИЯ)


Савитри Дэви
ЗОЛОТО В ГОРНИЛЕ
(отрывок из книги "Молния и Солнце", главы 3-4, написанные, по большей части, в тюремной камере)

Возвращаясь в Англию из Швеции, я собиралась проехать через Германию и Бельгию. Поезд приближался к германской границе, которую мы должны были пересечь у Фленсбурга 15 июня 1948 года, часов в шесть вечера. Все эти годы я жила в шести тысячах миль отсюда, в Индии. Я не видела Германии в великие дни правления Гитлера. Теперь боги предопределили, что я должна взглинуть на ее руины. Горькая ирония cудьбы! Но в этом должен быть смысл, думала я. Все, что вершат боги, имеет смысл.

Официально я ехала как костюмер в театральной труппе, и я не могла не удивляться сплетениям обстоятельств, готовивших мне, с недавних пор, новую жизнь. Никому я еще не была так благодарна, как ведущему актеру труппы, за то, что два месяца назад они взяли меня с собой в Швецию. Эта поездка была для меня желанным пробуждением после долгого кошмара. В Стокгольме я встретила старого друга, пожалуй, самого искреннего, и, вне всякого сомнения, умнейшего человека из всех знакомых мне английских нацистов. У него был прекрасный характер, ему одному я открыла сердце, когда приехала в Лондон из Индии в том проклятом 1946 году. Мы вновь разговорились, и ему удалось убедить меня, что теперь дела обстоят уже не так ужасно, с нашей точки зрения. Через него я вскоре встретилась со шведскими нацистами, величественными мужчинами и женщинами чистейших Нордических кровей, верными нашим вечным идеалам, настоящими язычниками. Благодаря им, – а также по воле богов, – я имела честь познакомиться с одним из величайших людей Нового Порядка, знаменитым исследователем и другом Фюрера, – Свеном Хедином, в возрасте восьмидесяти трех лет выглядящим на сорок пять, он был самим воплощением вечной молодости. В то памятное воскресенье, 6 июня, мы разговаривали четыре часа. “Доверяй будущему”, – сказал он мне, – “есть еще и потаенная Европа, и там миллионы таких как ты. Доверяй им, как себе”. Когда я напомнила ему о безвозвратных утратах, в особенности, о смерти нюрнбергских мучеников, Свен ответил: “У Германии есть еще люди, о которых ты никогда и не слышала”.

После трех лет отчаяния и отвращения, я почувствовала, как невыразимое счастье переполняет меня. С этой минуты я знала – для меня наступает новая жизнь; прошлому пришел конец, и, возможно, все еще только начинается. Я рассказала Свену, что я намеревалась сделать во время моей первой поездки в Германию. Он меня не отговаривал, только сказал, что “время еще не пришло” и настаивал на том, что риск слишком велик. Несколько молодых шведов, занимавшихся подобными делами, не вернулись, и больше о них никогда не слышали. Я ответила: “Я попытаюсь.” Слишком велико было искушение – сопротивляться тем, кто вознамерился уничтожить идеи Национал-Социализма.

Так что две ночи я провела за переписыванием от руки пятисот листовок – я не знала никого, кто мог бы это напечатать:

Мужчины и женщины Германии!
Среди бессчетных лишений и страданий стойко придерживайтесь славных принципов Национал-Социализма и сопротивляйтесь! Оказывайте открытое неповиновение нашим гонителям! Оказывайте сопротивление всем, кто стремится ”де-нацифицировать” германскую нацию и весь мир!
Ничто не разрушит того, что построено на правде. Мы – чистейшее золото, закаляемое в горниле. Так пусть же горнило извергнет пламя и рев! Ничто не уничтожит нас. Однажды мы восстанем и восторжествуем вновь. Надейтесь и ждите! Хайль Гитлер!

И вот, теперь я сидела в углу купе, с моими драгоценными бумагами в карманах и в багаже, собираясь начать разбрасывать их из окна вагона на каждой станции, как только мы достигнем Германии. Я сидела и думала о славном прошлом, – таком близком, – и позорном настоящем, и о будущем, ведь теперь я знала – у нас есть будущее.

Поезд мчался вперед. Как видно, не одну меня занимали подобные мысли. В одном купе со мной ехали три индийские девушки, – три танцовщицы из труппы, с которой я путешествовала, – а также две еврейки. Одна из индиек, родом из Махараштры (штат Индии), принадлежащая к касте воинов, рассказывала о статье в американском журнале, которую она читала в Стокгольме. В ней обсуждался вопрос – жив Адольф Гитлер, или умер. “Хоть бы он был жив! Во имя всего мира, такой человек должен жить”, – добавила она. Первым моим порывом было сжать девушку в обьятьях, за ее слова. Я хотела ответить, что такие люди живут всегда, но они слишком хороши для этого скотского мира, полного предателей и дураков. Но я удержалась и не выдала себя, только сочувствующе улыбнулась ей. У меня в карманах лежало пятьсот листовок, я не должна была привлекать внимание. Но я подумала: “Даже двадцатилетняя девушка, приехавшая с другого конца света, приближаясь к границам Германии, не может не думать о нашем Фюрере”. Я вспомнила слова, услышанные мною давным-давно, в дни славы: “Адольф Гитлер – это Германия, Германия – это Адольф Гитлер.” По прежнему, это так, и всегда это будет правдой. Как сегодня для этой дочери самых южных Арийцев, так и спустя столетия для всего мира Германия будет ассоциироваться с Гитлером и всеобъемлющим, бессмертным Национал-Социализмом.

Но две еврейки, сидящие в нашем купе, не дали мне спокойно поразмышлять. “Как вы смеете?”, – воскликнула одна из них, обращаясь к индийке из высокой касты, другая же подскочила, как раненая змея. “Да, как вы смеете прославлять такого человека?”, – сказала вторая, “Гитлера, из всех людей! Что вы знаете о нем? Вы должны кое-чему научиться, прежде чем говорить...” Ее глаза сверкали. И она разразилась гневной тирадой, против немцев в целом, и против самого Фюрера, ничего более тошнотворного я не слышала с 1946 года, когда в Лондоне, в меблированных комнатах, одна из ее сестер по расе злорадствовала по поводу Нюрнбергского процесса.

Мир обвиняет нас в жестокости. Предполагается, что я – “жестокая”. Если бы я обладала властью, я была бы более милосердной к нашим врагам, чем другие Национал-Социалисты, мне лично знакомые. И все равно, я никогда не говорила, - никогда не думала, – что я “была бы рада увидеть” любого человека, любого дьявола, “разорванным надвое”. Я не говорила так ни о подонках, дирижировавших Нюрнбергским процессом, ни о тех, кто планировал бомбежки, полностью разрушившие Германию. Может ли еврейка ненавидеть нашего Фюрера, больше, чем я ненавижу их? Нет. То, что ошибочно называют нашей “жестокостью”, на самом деле – безжалостность, честное и открытое использование насилия, там, где это необходимо. Это евреи жестоки. Вот почему наша судьба в руках евреев несравненно страшнее участи любого еврея, попавшего к нам.

Меня бросило в дрожь при словах этой юной дочери Сиона. До сих пор еще никто не сказал в моем присутствии и слова против Адольфа Гитлера без моей страстной отповеди. Но сейчас я молча замерла, пылая негодованием. Со мной были мои драгоценные листовки. Я думала о богоподобном Человеке, из-за которого немцы так дороги мне. Должна ли я защитить его от этой глисты, – поднимется шум и меня разоблачат, – или доставить послание гордости и надежды людям, которых я так люблю? Я сохраняла спокойствие. Но я посмотрела на эту женщину с такой ненавистью, что она отпрянула, и больше ко мне не обращалась. А я пошла и расплакалась в единственном месте, где каждый, даже в поезде, может остаться один.

Мы подъезжали к германской границе. Во Фленсбурге меня ждали кое-какие неприятности. Мне предложили выйти из поезда, чтобы ответить на вопросы человека на платформе, – явно еврея, – с которым уже разговаривал менеджер нашей труппы, тоже еврей. На мне были индийские сережки в форме свастики. Я собиралась носить их везде на территории Германии, в знак открытого неповиновения всем планам “де-нацификации”. Я накинула шаль (ни на что другое не было времени) и вышла. Человек на платформе, как мне было сказано, оказался “представителем полиции”.

- Вы миссис Махержи? – спросил он.

- Да, это я.

- Знаете, – продолжил он, – о вас ходят слухи. Вы можете мне сказать, насколько они справедливы?

- Какие слухи?

- Вы знаете.

- Нет. Не имею ни малейшего представления. Люди много чего говорят.

- Что вы нацистка. Это так?

- Какое это имеет значение, в стране, которую вы “освободили”, так, кажется, надо говорить? – я пыталась иронизировать.

- Имеет значение, – ответил мужчина. – Нам не нужны здесь люди, которые могут затруднить и без того сложную работу оккупационных властей.

- Я не понимаю, как человек, проезжающий по стране на Северном Экспрессе может помешать работе оккупационных властей, – ответила я, страстно желая, чтобы это было возможно.

Я не успела договорить, как один юнец из нашей труппы, знавший, что я носила мои драгоценные и опасные сережки, сдернул шаль с моей головы, “шутки ради”, как он потом говорил. “Шутка” могла плохо закончиться. Но этот парень не знал – никто не знал – что еще было со мной, и что я собиралась сделать. Священный Символ Солнца засиял на пограничной немецкой станции, сейчас, в июне 1948 года, как он сиял на улицах Калькутты в славном 1940.

- Я вижу, дальнейшие разговоры с вами бесполезны, миссис Махержи. Сойдите с поезда, мы обыщем ваш багаж.

- Это в ваших силах, – ответила я, внешне оставаясь спокойной, а сама подбежала к ведущему актеру нашей труппы, прогуливавшемуся неподалеку. Мы отошли в дальний конец платформы:

- Вы должны помочь мне сесть на поезд сейчас, чтобы мои вещи не обыскивали, – попросила я.

Я объяснила, что случилось, и он обещал постараться помочь мне.

Не знаю, что он говорил этому официальному или полу-официальному “представителю полиции”, допрашивавшему меня. Наверное, он убедил их, что со стороны настоящей нацистки-подпольщицы было бы глупостью так выдавать себя – носить пару золотых свастик в ушах. Похоже, их это убедило. Сама моя глупость спасла меня. Мой багаж не обыскивали. Поезд отправился дальше. “Боги все еще любят нас”, – ликуя в душе думала я, победоносно пересекая границу с Германией.

Справа и слева простиралась зеленая и улыбающаяся земля, во всей красе своего летнего одеяния, – “такая же прекрасная”, – думала я, – “как во время его правления”.

Я вышла в тамбур со своими листовками, некоторые из них были спрятаны в пакетики с десятью – двадцатью сигаретами, или упакованы вместе с сахаром, кофе, маслом, или ломтиками сыра (все, что я смогла купить в Швеции), другие в конвертах или сами по себе. Мы проезжали мимо дороги, по которой шли женщина и ребенок. Я помахала им и бросила из окна пакетик с сахаром – с листовкой внутри, конечно. Женщина подняла его и поблагодарила меня. Я была уже далеко. Сбоку от небольшой станции, мимо которой мы проехали без остановки, я увидела кафе. Молодой парень и девушка сидели за одним из столов под открытым небом, и пили пиво. Я бросила им пакетик с сигаретами – тоже с листовкой, но он пролетел чуть дальше, чем я думала. Парень встал, чтобы поднять его и улыбнулся мне, заметив, как я прижалась к стеклу, чтобы не потерять его из вида. Он был красивым юношей: высокий, хорошо сложенный блондин со светлыми глазами. Девушка – грациозная и стройная, с золотистыми локонами – тоже поднялась и подошла к своему другу. Радуясь сигаретам, она улыбалась мне.

Поезд уносил меня все дальше, а я представляла, как они открывают пакет, находят листок, разворачивают его. Я представляла как засверкают их глаза – впервые после трех безрадостных лет – при виде Символа Солнца и слов, идущих из самой глубины моего сердца, написанных для них: “Стойко придерживайтесь славных принципов Национал-Социализма и сопротивляйтесь!... Однажды мы восстанем и восторжествуем снова”.

Они думали, что получили двадцать сигарет, и вот, они получили нечто большее - послание надежды. Я была счастлива. Мне и в голову не приходило, что мои усилия могли быть напраснами, в конце концов, они могли и не быть нацистами. В глубине души я верила в них. Это может показаться ребячеством, более того, глупостью, совершенно недостойной всей важности моих действий, но мне они показались слишком прекрасными, чтобы быть кем-то еще.

Мы ехали дальше по восхитительной деревенской местности, а я не отходила от раскрытого окна. Каждый раз, когда мы проезжали железнодорожную станцию, или я видела кого-нибудь неподалеку – рабочих-путейщиков, людей, прогуливающихся по дороге или ждущих на переезде, пока наш поезд проедет - я бросала из окна несколько пакетиков и пригоршни листовок. Я видела лица этих людей – изможденные, усталые, но величавые; лица мужчин и женщин уже давно не евших досыта, но остающихся живыми благодаря железной воле и непокоренных благодаря неодолимой гордости. Я восхищалась ими.

Незадолго перед Гамбургом, проезжая мимо платформы какой-то станции, полной людей, я выбросила из окна в туалете больше сотни листовок, и вернулась в коридор. Поезд мчался на полной скорости, я не видела, что было дальше. “Но, конечно”, – думала я, – “хоть часть моих листовок должна попасть в хорошие руки”. Внезапно мне пришло в голову – некоторые листовки могли залететь обратно в раскрытые окна вагонов, а они были такие белые, заметные издалека. Я знала, что этот еврей, Т. – менеджер нашей труппы, ехал в вагоне ближе к хвосту поезда. Я вздрогнула, представив, как одна из листовок влетает в окно и падает ему на колени. “Ужас”, – прошептала я про себя, – “впредь надо быть осторожнее!”

Солнце уже село, мы проезжали пригороды Гамбурга. Впервые я вглядывалась в то, что вскоре мне предстояло видеть каждый день: руины Германии. Черные на фоне бледно-зеленого с золотым неба – бесконечно тянулись разрушенные стены, горы мусора, железобетонные блоки; здесь и там торчали ржавые остовы того, что раньше было бойлером, вагонеткой, или нефтяной цистерной. Не было конца длинным темным улицам – на них не осталось ничего живого. Вся местность походила на гигантский котлован.

Слезы текли из моих глаз, не потому, что я видела руины некогда процветавшего города, скорбные останки жилых домов и предприятий, - передо мной лежал в руинах Новый Порядок, все, что осталось от строившейся сверх-цивилизации, перед которой я преклонялась. Вдалеке я заметила церковный шпиль, возвышающийся над всеобщим опустошением – как символ победы Креста над Свастикой. И сам вид его был мне ненавистен.

Снова, как в последние дни войны и следующие месяцы, мной овладело отчаяние. В памяти ожили эти страшные дни: мой отезд из Калькутты в конце 1944, – когда все знали, каков будет конец, – чтобы не слышать, не читать, если возможно, не думать о войне, ничего не знать о предстоящей капитуляции Национал-Социалистической Германии; и затем скитания, из одного места в другое, от храма к храму, по всей центральной, западной и южной Индии, но везде меня преследовала одна мысль: беда уже близко. Я видела себя в поезде, по дороге в Тируччендур, на самом юге Индийского полуострова. Напротив меня сидит мужчина, с английской газетой в руках. И я вижу заголовок, напечатанный большими буквами: “БЕРЛИН ПРЕВРАТИЛСЯ В ПРЕИСПОДНЮЮ”. Сейчас апрель 1945, день или два после дня рождения Фюрера. Мужчина замечает мой взгляд и говорит: “Ну, по крайней мере, здесь мы в безопасности!” Я отвечаю: “Это хорошо для Вас, а я не хочу безопасности. Я хочу быть там”. И, прежде чем он успел опомниться и начал задавать вопросы, я вышла в коридор, и там, совершенно не замечая тропического пейзажа за окном, представила себе эту преисподнюю, насколько это возможно, не увидев ее. И я представила себе Человека, вокруг которого и против которого бушевал яростью весь мир, одержимый демонами; Человека, боровшегося за мир и на которого три континента шли войной: моего возлюбленного Фюрера – среди грохота разрывающихся бомб и обрушивающихся зданий, его строгое и прекрасное лицо в огне пожаров. И еще острее я чувствовала эту пытку – быть в безопасности, вдалеке, не иметь возможности в час гибели взглянуть в его печальное лицо и сказать моему преданному Фюреру: “Запад и Восток могут повернуться против тебя, но я всегда с тобой!” И я вспоминала июль 1945 – новости: Германия разделена на четыре “зоны”; а затем три долгих тоскливых года, пока, наконец, в Швеции мне не сверкнул луч новой надежды.

* * *

Поезд остановился в Дуйсбурге, и хотя часы показывали 3:30 утра, на платформе было много людей. Нельзя было разбрасывать листовки, меня бы увидели и сразу арестовали. Но у меня появилась идея: я набила листовками карманы одного из моих пальто, сложила его вчетверо и, как только поезд тронулся, выбросила сверток в окно. Кто-нибудь, думала я, будет рад носить его предстоящей зимой (это было хорошее пальто, мне его подарили в Исландии). К тому же, тот, кто его найдет, обнаружит в карманах достаточно нацистской пропаганды для себя и для друзей.

Поезд тронулся ... и опять остановился. Кто-нибудь заметил меня? Чувство опасности, знакомое мне после того, как я едва не попалась на пограничной станции, вновь овладело мной. Затем я увидела, как двое мужчин в железнодорожной форме входят в наш вагон. Один из них нес мое пальто. Тревожное чувство внезапно оставило меня, я совершенно успокоилась. Теперь я знала – меня поймали. Поезд снова тронулся, мужчины приближались.

Они поздоровались со мной и спросили, говорю ли я по-немецки.

- Немного, – ответила я.

- Вы приехали из Индии? – поинтересовался один, видя на мне белое сари.

- Да.

- Вы выбросили это пальто из окна?

- Да, это мое пальто. Я надеялась, что его кто-нибудь подберет.

- Но вот эти бумаги в карманах пальто – это очень опасные бумаги. Вы знали о них?

- Да, – ответила я спокойно, как-будто не придавая этому значения, мой страх полностью исчез, – я сама их написала.

- То есть, вы знали, что делаете, так?

- Конечно.

- В таком случае, зачем вы это делали?

- Потому что последние двадцать лет я люблю и преклоняюсь перед Адольфом Гитлером и немецким народом.

Я была счастлива, так счастлива выразить свою веру в сверхчеловека, которого целый мир не понимал, ненавидил и отвергал. Мне было не жаль потерять свободу ради того, чтобы засвидетельствовать его славу сейчас, в 1948 году. “Вы можете пойти и выдать меня, если хотите”, – добавила я с ликующим видом, глядя на них в упор.

Мужчины выглядели ошеломленными, но не проявили ни малейшего желания выдать меня. Напротив, один из них, тот, кто разговаривал со мной, был явно тронут. Затем он пожал мне руку и произнес: “Мы благодарим вас, от имени всей Германии”. Второй мужчина тоже пожал мне руку. Я повторила для них слова, что были написаны в моих листовках: “Однажды мы восстанем и восторжествуем снова!” И, вскинув правую руку, я приветствовала их, как это делали в те славные годы: “Хайль Гитлер!”

Они не осмелились произнести запрещенные теперь слова, но повторили мой жест. Мужчина, державший мое пальто, протянул его мне: “Выбросьте его на какой-нибудь маленькой станции, где поезд не останавливается”, – прошептал он, - “не стоит зря рисковать”. Я последовала его совету. Наверное, пальто – с листовками в карманах – нашли на рассвете, лежащим на безлюдной платформе станции, названия которой я не знаю, где-то между Дуйсбургом и Дюссельдорфом. К этому времени двое мужчин уже давно сошли с поезда.

Дюссельдорф напомнил мне о первых днях национал-социалистической борьбы, о днях, когда французы оккупировали Рур после Первой мировой войны. Еще я вспомнила одну речь Фюрера, произнесенную в Дюссельдорфе 15 июня 1926 года, и фразу из нее: “Бог в своей милости сделал нам дивный подарок: ненависть наших врагов, которых мы в ответ ненавидим всем сердцем”. Да, думала я, кто не умеет так ненавидеть, тот не способен любить горячо. И я тоже ненавидела. И в тысячный раз я поняла, сколько я потеряла, никогда не видев Фюрера своими собственными глазами. О, почему я приехала так поздно, чтобы не увидеть ничего, кроме руин? Тогда я не знала, что меньше, чем через год я удостоюсь чести предстать перед Следственной Комиссией в том же самом городе – Дюссельдорфе по обвинению в “нацистской пропаганде”.

Все это время у меня в голове звучали слова железнодорожника: “Мы благодарим вас от имени всей Германии”. Стоило ли ехать так далеко, чтобы услышать эти слова? И стоило ли, чтобы заслужить любовь людей, преданных моему Фюреру – теперь, в дни испытаний, когда не изменили только самые верные – приехать так поздно?

Поезд мчался все дальше. Я все еще стояла в коридоре, на том же самом месте. Я не устала и не хотела спать, хотя не спала уже третьи сутки. Волнующее чувство опасности и преданность моему Фюреру поддерживали меня. И память об этих прекрасных и неожиданных словах, сказанных мне одним из тысяч, кто все еще любил Его – и первым немцем в стране, кто поговорил со мной – наполняла меня радостью и гордостью. Вскоре я должна была покинуть Германию. Но я страстно желала вернуться, хотя и не могла себе представить, каким образом, вернуться и начать все сначала.

Мы проезжали Кельн – еще один разрушенный город. В ярком свете утреннего солнца я снова видела бесконечные ряды сожженных домов, опустевшие улицы. Видеть это сейчас, когда сумерки не смягчали краски, было еще тяжелее. Раны страдающих городов зияли ужасом, взывая к мести.

Я видела людей на улицах рядом с железной дорогой – те же усталые и величественные лица, встречавшиеся мне по всей Германии. Наш поезд въехал на мост через одну из улиц, и я выбросила мои последние листовки и последний пакетик – немного сахара (и, конечно, листовка), завернутого в зеленую бумагу. Поезд притормозил на мосту, и я успела увидеть, как люди поднимают мое послание. Они бросали взгляд на бумаги, видели свастику на самом верху листка, и быстро прятали его в карман, такие вещи не читают при всех. Зеленый пакетик долго лежал посреди улицы. Затем молодой мужчина на велосипеде остановился и поднял его. Он ощупал пакетик - кусочки сахара, может, конфеты - что-то съедобное, во всяком случае. Парень засунул его в корзину на велосипеде и уехал.

Я представляла, как он приходит домой, – в какой-нибудь подвал или узенькую комнатку в полуразрушенном доме, – и открывает пакет, видит старинный, священный Символ Солнца, являющийся также символом Национал-Социализма, читает листовку. Он покажет ее друзьям. А когда друзья спросят, откуда у него это, парень ответит: “Из ниоткуда. Она упала с небес на улицу. Боги послали ее”. Да, боги. И слова надежды будут передаваться из уст в уста, по всей стране.

Вдруг поезд тронулся в обратную сторону. Меня все-таки предали и теперь ссадят с поезда? Нет. Я буду арестована только спустя несколько месяцев, на этой же самой станции, в Кельне, да и то, из-за моей ужасной глупости, а не по доносу кого-либо из немцев. Просто состав переводили на другую ветку. Мы проезжали мимо полуразрушенного дома, только на первом этаже еще кто-то жил, и у двери я заметила блюдце, из которого что-то ела бродячая кошка – черный хлеб, размоченный в воде, скорее всего; все, что ей могли дать эти бедные люди. Я была глубоко тронута этим проявлением внимания к бессловесному животному со стороны голодающих, посреди города в руинах.

Поезд медленно поехал дальше. Я ненадолго зашла в свое купе, где сидели только две девушки из Индии. Евреек, слава богу, не было! Я прислонилась к окну, вглядываясь в то, что осталось от Кельна. Затем, обернувшись к девушке из касты воинов, сказавшей накануне, что она была бы рада знать, что Гитлер жив, – я сказала ей, на бенгали: “Смотрите! Смотрите, что они сделали с прекрасной Германией – со страной моего Фюрера!” И я разрыдалась. Но затем я вспомнила роскошное, полное звезд небо, на которое я любовалась всю ночь из окон тамбура. И я вспомнила Темно-Синюю Богиню, мать разрушения, чье присутствие я чувствовала всю ночь. В далекой Индии, во время войны, я приходила в ее храмы и приносила венки кроваво-красных цветов jaba, молясь за победу Гитлера. Неумолимая Сила не вняла моим молитвам. Но я знала – пути богов непостижимы. Я подняла лицо к небу, мне казалось, что Темно-Синяя Богиня была там – неотразимая, повелевающая, она незримо возвышалась над руинами. “Кали Ма”, – прошептала я на бенгали – “пратишод кара!” – “Мать Кали, отомсти!”

Одна из девушек заметила, как я взволнована, и слышала мое обращение к небесам. Она взглянула на меня и сказала: “Савитри, поверьте, я понимаю вас. С Германией поступили бесчестно”.

Аахен, еще один город в руинах. Поезд снова остановился. На часах было около девяти утра. В вагон вошла уборщица с добрым, симпатичным лицом. Заметив, что я стою в одиночестве, она заговорила со мной. Кивнув на разрушенный город за окном, она сказала мне, что сейчас вся страна выглядит так же. “Alles kaputt,” – добавила она.

“Jawohl, alles kaputt,” – повторила я – все лежит во прахе. “Но это еще не конец. Великие дни вернутся, поверьте мне”, – ответила я, вложив в голос всю убежденность. У меня не осталось ни одной листовки для этой женщины, но я знала их наизусть. Я сказала ей: “Мы – чистое золото, опущенное для проверки в печь. Пусть огонь пылает и ревет! Ничто не уничтожит нас. Однажды мы восстанем и восторжествуем снова. Надейтесь и ждите! Хайль Гитлер!”

Женщина смотрела на меня с изумлением, не веря своим ушам. “Кто вы?”, – спросила она.

“Арийка с другого конца света”, – ответила я. “Однажды, вся наша раса будет восхищаться немецким народом, как я сегодня”. Она сжала мою ладонь в своих руках, и я добавила шопотом: “Хайль Гитлер!”

Усталое лицо женщины сейчас сияло. “Да”, – сказала она, – “он любил нас – бедняков, рабочих, настоящих немцев. Никто не любил нас, как он. Вы верите, что он еще жив?”

Я ответила: “Он никогда не умрет”. К нам шли какие-то люди, нам пришлось отойти друг от друга.

По коридору шли две еврейки с менеджером. Та, что накануне разговаривала со мной с такой злобой, на сей раз не промолвила ни слова – хвала богам! Но зато на меня набросилась другая.

- Где вы были всю ночь? - спросила она.

- Стояла в коридоре.

- А почему не в купе?

- Дышала свежим воздухом. А вам-то какое дело?

- Свежим воздухом, конечно!

- Да вы кормили этих чертовых немцев всю ночь! Думали, мы не знаем?

“Кормила их, и только”, – подумала я. Значит, про листовки им не было известно.

- Я что, не могу кормить, кого хочу на свои деньги? Что вы лезете в мои дела?

Тут в разговор вступил менеджер.

- Эти немцы! – воскликнул он. – Оставайтесь и живите здесь, если они вам так нравятся, живите в подвале, питайтесь вареной картошкой, как они – посмотрим, как вам это понравится!

Мои глаза засверкали, сердце забилось сильнее при мысли о жизни, столь желанной для меня. Не понимая, что он говорит, этот еврей высказал мою самую заветную мечту. “Боги на небесах”, – думала я, улыбаясь – “помогите мне вернуться, чтобы жить вместе с народом моего Фюрера!” Но еврей еще не заткнулся.

- Вам должно быть стыдно, – продолжал он, – вы бы лучше подумали об английских солдатах, погибших в этой стране, прежде, чем раздавать масло и сигареты этим людям.

- Мистер Исраэль Т., – ответила я, подчеркивая слово Исраэль, которое добавлялось перед именами евреев в Национал-Социалистической Германии, – мистер Исраэль Т., я – наполовину англичанка, на другую половину – по крайней мере, европейка. Вы же – ни англичанин, ни европеец.

- Проклятая нацистка, вот вы кто! – закричала еврейка во весь голос, чтобы все в вагоне могли ее услышать.

Мое лицо сияло. “Это лучший комплимент, что я слышала с тех пор, как покинула Индию”, – хотела я ответить. Но я сохраняла спокойствие. Мы все еще были в Германии. Не было смысла дразнить этих собак и влезать в ненужные неприятности. Мне была нужна свобода, чтобы вернуться – и начать сначала.

Скандал угас, как это всегда бывает. Снова я стояла у окна одна, подставив лицо ветру. Моя задача была выполнена – на данный момент. В мыслях я возвращалась к этим насыщенным пятнадцати часам, за которые я пересекла Германию. Я думала о голодных людях, живущих среди руин. Пятьсот из них получили мое послание. Любой из них мог бы с легкостью отнести бумагу в полицию, и сказать, что это было выброшено из Северного Экспресса, а за вознаграждение купить на черном рынке еды, обеспечив себя на месяц. Северный Экспресс был бы остановлен и обыскан, а меня бы арестовали. Но нет, из пятисот немцев ни один не захотел предать священный знак Свастики – ни за деньги, ни за еду, ни за молоко для своих детей. Я преклонялась перед этими людьми, даже больше, чем в 1940 году. Народ моего Фюрера, думала я. Я вернусь к тебе, так или иначе. Я хочу разделить твою муку, и бороться на твоей стороне в эти темные дни. И ждать с тобой второго восхода Национал-Социализма.

Я пересекла бельгийскую границу без трудностей. Мы ехали к Остенду, к морю.

Все еще стоя в коридоре, я пела индийский гимн Шиве – Создателю и Разрушителю, тот же гимн, что я пела год назад в Исландии, на склонах пылающей Геклы, когда я ночью столкнулась лицом к лицу с величием вулкана в разгаре извержения. Могучий подземный рев отвечал моей песне. Теперь я чувствовала, что грохот войны искупления – голос непреодолимой Мести, призываемой мной – отвечал мне. Из руин будущего – на этот раз, руин целого мира – люди, не предавшие меня, возлюбленный народ Гитлера, однажды восстанут снова, сказал Голос.

Вечером того же дня, 16 июня 1948 года, я вернулась в Лондон. Спустя несколько недель боги выполнили мою просьбу. Я снова была в Германии, въехав во французскую Зону с более чем шестью тысячами листовок – напечатанными и переписанными мною от руки. Новая жизнь, или, вернее, кульминация всей моей жизни, началась.

Перевод: И. Мацевич



A HAIL TO THE GODS OF CREATION !
A HAIL TO THE KING OF THE WORLD !
A HAIL TO THE METAL INVASION !
A HEAVENLY KINGDOM ON EARTH !

"Freedom Call"