Произведение Снай “Стена” начинается с присущего нашей эпохе чувства нереальности, неопределённости: “Есть ли?.. Нет ли?.. Не знаю. Чувствую ли?.. - не помню, когда, зачем... Мир есть майя”. Это чувствуют многие поэты, чувствует это и простая молодёжь, живущая среди навязанных обществом принципов. И те, и другие страдают. Поэты потому что понимают, молодёжь потому что не понимает.

“Стена - есть. С этим не поспоришь. Есть, и всё тут, Стена - она не майя. Весь мир - майя, а она к этому не относится. Стена есть. Стена... Она из кирпича. Безусловно, кирпич - майя. Обои, светлые, в полоску, с песочным ощущением, - майя. Мир есть майя, иллюзия. А Стена - просто есть” - Это начало…

“Я вряд ли когда-нибудь заговорю о ней”, - говорить о ней действительно сложно, т.к.

она безобразна. Говорить о ней не только сложно, но и практически не возможно. Она не “майя”, она не подходит к каким-либо существующим образам, не вызывает никаких ассоциаций, как например обои, светлые с “песочным ощущением”. Она просто есть. Из кирпича – человеческого, биологически живого материала, информационных потоков, валютных курсов, выборов и заказных убийств: “Слова сходят, обнажая желтоватый скелет действительности, жутковатый черепок и острые зубки мелкой хищницы. Сухая кость тупо скалится мне в лицо; я молчу”.

“Густое небо низко существует над крышами кирпичных броненосцев; деревья угрожающе стучат голыми ветками; так безжизненный ком Земли несётся в глухом пространстве навстречу рассвету”.

“Невнятные мысли текут во лбу, и время становится таким странным. Время меняет

законы и правила игры, но я уже ничего не могу поделать. Лихорадка бьёт меня.

Я в бреду.

Я в бреду.

Кто это смотрит на меня такими пустыми и чёрными глазами? Это ты, бред. Это ты, Стена”, - вот они Последние времена, “время, когда времени больше не будет”. Это не бред и не лихорадка. Это реальность какая есть. Просто слишком непривычно чтобы быть правдой: “Меня трясёт. Озноб. Голоса. “Живи”, - говорит один. “И”, - эхом повторяет другой”.

“Я вздрагиваю и тут же снова и снова чувствую голым плечом Стену. Это даёт мне сил, и я уже без страха смотрю на стрелки часов, отпускающие секунду за секундой новому утру. Восемь. Щёлк. Девять. Щёлк. Десять. Щёлк. Шестьдесят. Щёлк. Всё. Стена, Стена... Смотри на них, милая, смотри, и они не поверят, что ты умираешь вместе со мною. Стена”. Егор Летов говорил, что раньше во имя безопасности Государство могло убить тебя, сейчас же Государству не нужна твоя безопасность и тебя могут ПРОСТО убить на улице, даже не ища этому идеологических обоснований. Но вот Стена – изначально инструмент в руках человечества подчинивший себе его само, на секунду становиться если и не вновь инструментом, то, по крайней мере, равным Человеку. Это происходит только в доли секунды – Великий Юл, Точка Смерти. Случайные наблюдатели не успевают понять, что это крик новорожденного или предсмертный вздох? Настолько похожи эти звуки. В их сознание не укладывается, что жизнь может пролететь так быстро. В момент пока стрелка стоит посередине: “Щёлк-щёлк. Шестьдесят. Каждые шестьдесят секунд происходит конец света, но мы не замечаем этого, мы продолжаем жить и отщёлкивать шаг за шагом к новым и новым безвременьям. Мир вокруг есть майя, и только Стена - вечна. Пятое колесо. Стена - колесо вечности, которое каждые шестьдесят секунд возвращается к первоначалу.

“Щёлк. Щёлк”, - говорят спицы.

“Живи”, - отзывается Стена.

“И”, - говорит кто-то третий.

Душно мне. Душно. И хватит врать, что вы ничего не видите”.

“Стена, скажи им”, - не Живой Человек, но Стена – воспитавшая из них зомби ближе

им. Но и ей они не поверят. Ведь на это нужно время. А его больше нет. От него остались лишь доли секунды, в которые успевает уложиться и Жизнь и Смерть. Большего не дано.

“Ты умираешь вместе со мной. Мне плохо, и ты корчишься в агонии, воешь, как дикий зверь, мечешься, я вижу это. Вижу”. - Система расплачивается за содеянное собою. Расплачивается, но не раскаивается, а лишь “глядит на меня ЧЁРНЫМИ (выделено мной – И.М.) и пустыми глазами”. Умирает, подобно глистам и инфернальным расам, которые, не зная меры, оккупируют Организм, но, высосав из него все соки, погибают сами.

“Я слышу, как ЗА тобою орут и падают, я слышу звуки своего бреда. Кто смеётся там? - Это лихорадка колотит меня и озноб правит моим телом… И вот так постепенно встаёт из бреда со всей ясностью, встаёт, встаёт во весь рост громадная мысль, заполняя собою майя мира. Если мира нет, а существует только Стена, то она и есть Мир, которого не существует” - Наступает время, когда умирает Смерть. И по нелепой ли случайности, посреди всего этого всё же остаётся Живой Человек? В совершенно пустом пространстве, которое ОСВОБОДИЛА умершая Система, воцаряется Человеческая Мысль, которая просто не может не быть не материальна.

“И тогда я прижимаюсь снова голым плечом к холодной плоской Стене.

И всё проходит.

“Щёлк, щёлк, щёлк”, - поют часы. “Да, это так!” - говорит кто-то за Стеной. Спасибо,

милая. Значит, я права.

“Эврика!” - визжит кто-то за Стеной. – “Эврика, эврика!..”

Юлиус Эвола писал о Людях и Руинах. А как быть, когда зачастую Руины благородней

людей? Руины некогда тюремной крепости, как память о СТЕНЕ освободившей своих узников. И вот часы уже поют, отмеряя Принципиально Новое Время. Муками Живого Человека рождается Новый, не видевший, но понявший смысл человеческой Истории – СВЕРХЧЕЛОВЕК. Благодарным эхом “эврики” которого разносится по ЕЩЁ пустому, но Живому мiру: СЛАВА ПОБЕДЕ!

- Как ты можешь спать?! Ты слышишь?

Я терпеть не могу таких пробуждений; первые минуты я вообще не могу вспомнить – где я нахожусь. В палатке темно и в глаза бьёт свет фонарика. Я жмурюсь и отвожу его руку в сторону. Сердце учащено бьётся.

- Ты слышишь?

Он поднимает указательный палец и напряженно замирает. Я ничего не слышу, кроме пения сверчков. На речке шлепнулась рыба. Но мне становится жутковато.

- Знаешь, друг ты мой, с этими делами разберёмся завтра. Расскажешь, что тебе померещилось…

Я отворачиваюсь к стенке и натягиваю одеяло. Интересно, что он принял?

Спиртного мы не брали. Накурился травки? Наглотался “колёс”? Раньше я за ним

такого не замечал…

Веселое утреннее солнышко пробивается сквозь бурую материю палатки. Оно уже

достаточно высоко, пожалуй, сейчас часов десять. Однако я заспался.

Я поворачиваю голову – рядом пусто, только скомканное одеяло. Дружище мой где-

то гуляет, наверное, уже наловил рыбку на утренней зорьке, - самый клёв.

Хреновый из меня рыбак!

Что-то смутное мелькает в голове о ночном происшествии…

Я расстёгиваю палатку и выползаю из неё на карачках. Надо бы чайку сообразить…

Из-под ног прыгают кузнечики, разбегаются маленькие, юркие ящерки, любопытно

оглядываясь на меня бусинками глаз. На речке никого. Должно быть, он спустился пониже.

Я привязываю чайник к длинной палке, чтобы зачерпнуть воду подальше от берега. В затончике стоит белая цапля. Крупная чайка со всей скорости рухнула в воду и, схватив мелкую рыбёшку, взмыла вверх. На обратной дороге я цепляю пару суховатых дровеняк для костра.

Закон подлости: когда не надо – брось спичку на мокрую траву и получится пожар.

А попробуй разжечь костер, и самые сухие щепки будут тлеть, но не загораться. Наконец сквозь дымок прорываются язычки пламени…

Я откидываюсь на спину и, покручивая в пальцах сухую веточку, смотрю на речку. По течению плывет пустая пластиковая бутылка: он задевает горлышком за осоку, переворачивается другой стороной, и скрывается в тени моста…

Сзади торопливые шаги; появился-незапылился…

- Ну, хвались уловом.

- Пошли, я тебе кое-что покажу.

Мне очень не нравится его лицо: под глазами круги, он, похоже, не спал. И особенно мне не нравится его взгляд. В памяти опять шевельнулся какой-то неприятный червячок…

- Пошли!

- Может быть, сначала позавтракаем?

- К чёрту завтрак!

С таким лучше не спорить; я неохотно сдаюсь.

- Далеко-то идти? Вещи-то как бросать?

Он махает рукой и, развернувшись, идёт в посадку. М-да… Я поспешаю за ним. Впереди меня маячит его какая-то согнутая, скуксившаяся спина, я к тому же всё время поглядываю в траву под ноги, чтобы не наступить на гадюку и отмахиваюсь от паутины. Мой друг сошёл с ума, какая досада…

Мы выходим на поляну.

- Смотри.

Я скептически приглядываюсь.

- И что же?

- Да ты смотри, а не ухмыляйся!

Посредине поляны - выжженный круг, метра три в диаметре.

- Красиво. Сам сделал?

- Идиот!

Злится он на меня серьёзно, а психов лучше не злить…

- Ну и что это значит?

Он подходит ко мне и внимательно заглядывает в самые глаза; мне от этого становится нехорошо.

- Ты действительно ничего не помнишь?

- А что я должен помнить?

Он мне тычет в грудь пальцем, сопровождая этими тычками, как знаками ударения,

каждое свое слово:

- Ты ничего не помнишь потому, что они забрали твой мозг!...

- Что они сделали?

- Забрали твой мозг!

Пауза: несколько мгновений мы молча смотрим друг на друга.

Я разворачиваюсь и почти бегу к палатке: так, быстренько сложиться и домой! Но его родня! Что я ей скажу? Они никогда не поверят, что я не причастен к его помешательству…

Он кричит мне вдогонку:

- Они вскрыли твою черепушку и вынули твой мозг!

Тут я выхожу из себя и теряю всякую осторожность:

- Нет, дружище, ты вот объясни мне, пожалуйста, - чем это ты так ужрался, что несёшь такой бред? Если у тебя хоть немного ума осталось, то объясни мне – как я могу думать, если у меня вынули мозг? Как я могу говорить, ходить? Это что – такая дикая шутка что ли?

Он закрывает ладонями лицо.

- Они поставили тебе какой-то чип…

- Твою мать! Ты достал меня! Собирайся, поехали домой! Это последний раз, когда я с тобой куда-то ездил…

Он раздвигает указательный и средний пальцы и в эту щель выглядывает его пугающий глаз:

- А куда – домой?

Ноги становятся ватными, и к груди приливает жар.

- Как куда?.. Домой… Домой, - куда же ещё?…

Я лихорадочно хлопаю по карманам своего камуфляжа в поисках пачки сигарет. Пальцы не слушаются, спички не зажигаются и падают. Я делаю глубокою затяжку и выпускаю дым через нос.

Проблема в том, что я не могу вспомнить, где я живу.

Это похоже на заезженную пластинку: игла доходит до царапины, подпрыгивает и возвращается на исходную позицию. В памяти нет ничего про мой дом…

- А помнишь, кто ты? Как мы здесь оказались?

Я грызу фильтр сигареты и с обречённостью вглядываюсь в небо, словно стараюсь на нём прочесть ответы на его вопросы…

Этого не может быть, не может…

Я собираюсь с силами и выдавливаю из себя:

- А ты? Ты-то помнишь?

Он, не отрывая рук от лица, качает головой.

Каркнула пролетевшая ворона…

Демографическая ситуация напрямую увязана с жилищной проблемой; без создания дешевого, доступного для всех жилья её невозможно будет переломить. Интересно, что на наших глазах, например, в электронике произошёл удивительный прорыв, но в области строительных технологий всё остаётся по-старому - в ходу у нас в основном тот же самый кирпич, который использовался и сто и тысячу лет назад. Неужели невозможен прорыв и в этой области, который раз и навсегда снял бы жилищную проблему? Очень важно создание таких конструкций, из которых собрать дом мог бы даже не специалист. Создание жилья должно стать проще простого, не может быть, что при желании здесь ничего нельзя было придумать. У нас вымирают села, а города представляют собой жуткую, античеловеческую среду, при сохранении которой практически ничего нельзя изменить к лучшему. Город в его нынешнем состоянии будет всегда порождать оторванную от корней, безнациональную толпу, а она, в свою очередь, будет создавать определенные общественные отношения. Необходимо найти альтернативу современному городу.

Но мы не можем вернуться в старый деревенский уклад, должно появится что-то новое.

В конце прошлого века в Англии Эбенизером Говардом была выдвинута идея города-сада, который должен был сочетать в себе лучшие стороны города и деревни. Практическое воплощение её натолкнулось на многие трудности потому, что оно было всего лишь попыткой улучшения сложившегося положения вещей. Наше отрицание современного мира должно вылиться в создание новой цивилизации, в которой иным будет всё градостроительство.

Наши дома серы и безлики. Раньше причину этого видели в ограничениях, налагаемых советским государством, которые не давали развернуться фантазии архитектора. Но и современные постройки, пусть и по-своему, все равно безлики и уродливы. Отсутствие стиля поразило не только архитектуру, у нас бесформенно и безобразно всё - политика, экономика, культура. Я, может быть, буду не совсем понят, но мне кажется, что мы должны создать не идеологию, а новый СТИЛЬ. Если вы взглянете на человеческую историю, то найдёте там историю стилей. Стиль - это проявление души. В советских постройках запечатлена вся история души этой эпохи - от авангардизма 20-х к псевдоримскому стилю эпохи сталинизма и, наконец, к мертвой серятине времен застоя.

В древней архитектуре сочеталось рациональное и иррациональное - и то и другое было равно целесообразным; одно отвечало потребностям тела, другое - потребностям души. Стены наших серых жилищ так угнетающе мертвы потому, что с нашими душами что-то произошло. Найти стиль – это, значит, обнаружить собственную душу. Мы не можем примерить к себе что-то вычитанное из книг или срисованное со старой архитектуры - это никак не решит кашей проблемы. Мы должны воскреснуть здесь и сейчас. И в данном поиске снимаются противоречия между традицией и утопией. Традиция ассоциируется с памятью, а утопия - с жаждой свершения. Но самая смелая мечта может быть одновременным припоминанием об утерянном рае, пробуждением дремлющего в душе архетипа. Наша национальная утопия - это воплощение потаённой Светлой Руси, проявление скрытого Китеж-града, который несравнимо реальней дьявольской фантасмагории современного мира.

Осенью, в сентябре месяце я всё-таки вырвался в деревню. Я не ловлю рыбу, я занимаюсь “тихой охотой”. Впрочем, поиск грибов - это только повод, чтобы мои скитания по пойме не были совсем бесцельными. Я беру палочку - поднимать сухие листья и отпугивать змей в высокой траве – и, сунув в карман складной ножик с пакетом, выхожу на знакомый маршрут - через дубняк, вдоль небольшого затончика, по накатанной машинами колее к заброшенному хутору, от которого сейчас осталось одно лишь название.

Дорога вся в больших трещинах, на ней то и дело попадаются раздавленные колесами ужи. В такт моим шагам палочка карябает по земле. Я иду и у меня такое чувство, будто бы я что-то ищу. Может быть, детство? Но это ничего не объясняет, ведь детство потому так богато своими чувствами, что оно ещё очень близко к порогу, через который мы вошли в этот мир. Детство сохраняет бессознательную память о какой-то тайне нашей жизни. Моя тоска отражается в смутных детских воспоминаниях и уходит куда-то дальше - в неразличимую глубь...

За деревней - кладбище, за ним - заброшенный сад. Почва в пойме такая, что деревья хоть и стоят десятилетия без ухода, а всё равно плодоносят, да ещё как. Мимо заросших, дуплистых яблонь и груш я спускаюсь к ерику. В это время года он мелеет, зато вода становится прозрачной, как в аквариуме - видны стайки мальков и гоняющиеся за ними полосатые разбойники-окуни. Мне хочется лечь на дно лодки, и, подняв весла, плыть по течению, в тайной надежде на то, что ерик впадает не в Волгу, а в другое измерение. Плыть и глядеть в небо, позабыв об этой странной жизни, которую я всё меньше и меньше понимаю...

По дороге домой у меня возникает план экологической революции: надо вывести семена буйных растений, вырастающих за одну ночь до гигантских размеров и засеять ими современные города, чтобы они рухнули в мощных, древесных объятиях. Но что посеять в человеческие души? Такое, чтобы проросло наверняка?

1. И было утро, и была ночь; день последний…

2. И вышли на край ночи, в надежде криком своим заглушить бурю, и выросло грибом ядерного взрыва отчаянье, и вспышка осветила мрак.

3. И среди дождя из чёрного пепла потеряли себя, вопрошая: "И это смерть?"

4. И вместо себя нашли огонь всепожирающий и отчаянье стало пламенем, стало силой беспредельной, ибо мы утратили свои пределы.

5. Только вспышка из Центра, распространяющая в безмерности пространства щупальца звездных туманностей.

6. Мы не можем остановиться! Мы не можем остановиться!

7. Мы болезнь, несущая абсолютное выздоровление, мы ураган, сокрушающий ради созидания, мы пожар нездешнего восторга.

8. Мы - поджигатели, и провокация наше второе имя.

9. И бесконечное смирение говорит в нас гордыми словами.

10. И наши цели так глубоки, что мы о них даже и не догадываемся.

11. Но мы не можем остановиться, не можем, даже если бы захотели, ибо утратив себя мы стали стихией.

12. Только вспышка, стремящаяся охватить всю Вселенную. Только безумная вспышка из сердца, разлившаяся в груди и воспламеняющая тело.

13. О, ужас, мы потеряли покой; о, радость - мы родились заново!

14. Берегись, берегись и радуйся!

15. Мы пришли сказать, что всё отменяется.

16. Мы пришли с Благой вестью о том, что ветхий мир был взвешен и признан легким, что он сейчас есть, но уже скоро его не будет. Что он борется за своё существование, но область его сжимается.

17. Уже позднее, чем кажется, ещё слишком рано, но мы в черноте беззвездной ночи ловим первые отблески зари, и сияние наших глаз от света нового дня.

18. И мы идём не ставить пределы, мы всего лишь выпустим птичку из клетки. Она совсем измучалась, зачахла совсем, так мы откроем дверцу - вот что сделаем мы, ведь такова воля Пославшего нас.

19. И была ночь, и будет утро; день первый.